Прощай, свобода! - 3

Только утром по ту сторону «гроба» лязгнул тяжелый замок и распахнулась железная дверь. — Жив еще? — послышался грозный бас. — Ну пошли! Я с трудом разглядел толстого, брюхатого надзирателя, который стоял в сторонке с вязкой ключей и едко улыбался, — значит, живой… И он попытался даже сострить, шепотом добавил: — Ничего, так будет первые двадцать пять лет, а там полегчает… Пошли, контра! Взяв свой скомканный плащ, я попытался выйти в коридор, но ноги казались ватными оттого, что простоял всю ночь. Они совсем не двигались, отекли. Впервые в жизни я ощущал такое чувство бессилия. Голова кружилась от притока свежего воздуха. Я пытался вспомнить, где нахожусь и что со мной случилось. И ничего не в силах был сообразить. — Двигайся, двигайся, чего застрял? — негромко зарычал надзиратель. — Думаешь, к теще на блины пришел? Я набрался сил, вышел в узкий коридор. В голове все перепуталось. Куда меня ведут — на расстрел, в карцер или еще черт знает куда? Странное оцепенение овладело мной, какая-то удивительная слабость, безразличие ко всему. Я сделал еще несколько шагов, и вдруг во мне все взбунтовалось. Нельзя пасть духом. Я должен крепиться, взять себя в руки, сопротивляться. Ведь я солдат, столько смертей повидал за годы войны, в каких переплетах побывал! Во что бы то ни стало, нужно набраться сил, выстоять, не склонить головы перед палачами! И я вдруг ощутил в себе богатырскую силу. Усталость, сон как рукой сняло. С презрением посмотрел на тучного циника-надзирателя, выпрямился и зашагал тверже, быстрее. Спустя четверть часа начальник мой клацнул пальцами, приказал остановиться и повернуться лицом к стене, долго возился, пока открыл железную дверь камеры, и я очутился в камере-одиночке, где стояла видавшая виды узенькая железная койка, застланная потертым солдатским одеялом, поверх которого лежала истрепанная маленькая подушка, набитая прелой соломой. Под высоким потолком виднелось крошечное тюремное окошечко с грязно-матовыми стеклышками, увенчанное козырьком из ржавого железа. Хозяева этого заведения постарались, чтобы в эту обитель не проник свет и солнечные лучи — их заменяла большая электрическая лампа, которая беспощадно слепила глаза. Покореженная, облупленная железная дверь захлопнулась за мной. Я увидел «кормушку», квадратное маленькое отверстие в двери, куда мне будут подавать тюремную похлебку и краюху хлеба, чтобы душа держалась в теле, я также увидел «глазок», через который за мной будет следить надзиратель. В углу узкой маленькой одиночки стояла знаменитая «параша» с побитой крышкой, отравляющая и без того спертый воздух. Несколько минут я стоял у дверей, не двигаясь, изучая свое новое жилище. Вдруг со скрипом открылась «кормушка», и я узрел часть толстого носа худощавого рыжего дежурного, глядевшего на меня злобно, с каким-то непонятным презрением. Он негромко прорычал: — Чего вылупил очи? Гуляй по камере, контрик… Ходи вперед и назад, а то ноги к полу прирастут… Гуляй, кажу! И я неторопливо зашагал. Злость меня разобрала, и я хотел что-то дерзкое ответить моему стражнику, но с трудом сдержался. Служба у него такая… Впервые в жизни я очутился в тюрьме, в одиночной камере. Мрачные мысли терзали душу от обиды, от горечи и гнева. Ведь это необычная тюрьма. Она расположена в самом центре города, на Владимирской улице. В этом чудовищном здании с толстыми стенами, напоминающем старинную крепость с небольшими окнами-решетками, в период гитлеровской оккупации Киева, когда я был на фронте, находилось гестапо. Если бы стены могли говорить, они поведали бы, что тут творили с людьми фашистские палачи. Это было здание-страшилище, люди обходили его десятой дорогой. И наши «блюстители порядка» ничего лучше не нашли, как расположиться именно в этом здании, обагренном кровью сотен тысяч советских людей-мучеников… Это было совсем недавно… И вот здесь очутился я, советский человек, воин. Тут, за этими железными дверьми, томятся мои товарищи-друзья — ни в чем не повинные люди. Патриоты своей Родины. Какое изуверство! В эту минуту я еще вспомнил: В довоенное время это здание являлось клубом профсоюзов. Еще и поныне наверху, под самой крышей, можете прочитать: «Дворец труда». Эту надпись не успели стереть ни немцы-гестаповцы, ни наши кагебисты, которые тут ведут «борьбу с врагами народа…» …Я тогда еще был желторотым юношей, пионером, когда нас приводили сюда, в «Дворец труда», и мы, озорные ребятишки, занимались физкультурой, смотрели кинокартины, выступали перед рабочими, собиравшимися сюда поиграть в шахматы, послушать концерты, лекции, доклады. Ребятишки в красных пионерских галстуках развлекались в этом здании. И на возглас «Ребята, за дело рабочего класса — будьте готовы!» отвечали дружно: «Всегда готовы!» Как я любил прибегать сюда, мчаться по этажам. И вот через много лет судьба меня снова привела сюда как узника… узника. Поистине — ирония судьбы!