В зверинце

В зверинце

Лет сто назад путешественник-датчанин, граф Шиммельман, случайно встретил небольшой странствующий зверинец, который ему очень понравился. Приехав в Гамбург, он каждый день ходил вокруг зверинца, хотя никак не мог точно объяснить, чем его привлекали эти грязные, обшарпанные фургоны. На самом деле зверинец затронул какую-то струну в его душе. Стояла зима с лютыми морозами. Сторожа в сарае каждый день разжигали старую печурку, пока она не накалялась, светясь чистым розовым светом в бурой тьме прохода между клетками с животными, но все же сквозняк и колючий ветер пробирали зрителей до костей.

Граф Шиммельман стоял, погруженный в созерцание гиены, когда к нему подошел хозяин зверинца и заговорил с ним. Хозяин зверинца, маленький бледный человечек с провалившимся носом, в свое время учился на теологическом факультете, но после громкого скандала его выгнали из университета, и он постепенно опускался все ниже и ниже на дно жизни.

– Правильно, ваше сиятельство, что вы заинтересовались гиеной, -сказал он. – Это великое дело – доставить гиену в Гамбург, где до сих пор ни одной гиены не было. Знаете ли вы, что все гиены – гермафродиты, и в Африке, на своей родине, они встречаются в полнолуние и спариваются, причем каждая особь играет двойную роль – и самца, и самки. Вы знали это или нет?

– Нет, – сказал граф Шиммельман с легким жестом отвращения.

– Теперь, ваше сиятельство, сами посудите – ведь гиена больше, чем другие животные, мучается в одиночестве, в запертой клетке. Может быть, ей вдвое тяжелее: одновременно не хватает и друга и подруги, а может, это существо, объединяющее в себе обе половины творения, вполне удовлетворено само в себе, живет в полной гармонии? Другими словами, говоря уже о людях, если мы все – пленники жизни, то спрашивается – становимся ли мы счастливее или несчастнее, если обладаем не одним, а многими талантами?

– Очень странно, – сказал граф Шиммельман: как видно, погруженный в свои мысли, он почти не слушал собеседника, – думать, что сотни, нет, даже тысячи гиен жили и умирали, чтобы мы, в конце концов, могли заполучить этот вот экземпляр, и чтобы жители Гамбурга увидели гиену своими глазами, а натуралисты могли ее изучать.

Они перешли к другой клетке, где стояли жирафы. – Диких животных, -продолжал граф, – бегающих на свободе в дальних диких странах, как бы и не существует. Вот это, стоящее перед нами – оно существует, мы дали ему название, мы знаем, как оно выглядит. А другие могут и вовсе не существовать, и все же их огромное большинство. Природа расточительна.

Хозяин зверинца сдернул свою потрепанную меховую шапку – своих волос у него не осталось, голова была голая, как колено. – Они же видят друг друга, – сказал он.

– Ну, с этим еще можно поспорить, – возразил граф Шиммельман, помолчав. – У этих жирафов, к примеру сказать, на шкуре квадратные пятна. Жирафы, глядя друг на дружку, не могут узнать квадрат – значит, они квадратов не видят. Да и можно ли вообще утверждать, что они видят друг друга? Хозяин молча смотрел на жирафа, потом сказал:

– Их видит Бог. Граф Шиммельман усмехнулся.

– Жирафов? – спросил он.

– Да, да, ваше сиятельство, – сказал сторож. – Вот именно, Бог видит жирафов. Они бегали по Африке, играли, а Господь Бог глядел на них с небес и радовался их красоте. Он и сотворил их Себе на радость. Так и в Библии написано, ваша светлость, – продолжал он. – Бог так возлюбил жирафа, что сотворил его. Бог придумал и сотворил и квадрат, и круг – уж это вы оспаривать не станете, ваше сиятельство! Он видел воочию и квадраты на их шкурах, да и все остальное. Дикие звери, ваше сиятельство, – это, может, самое верное доказательство существования Бога. А вот когда их привозят в Гамбург, – закончил он, нахлобучивая шапку, – Этот аргумент становится спорным.

Граф Шиммельман, который строил всю свою жизнь, опираясь на чужие мысли и мнения, молча пошел дальше – поглядеть на змей, чьи клетки стояли поближе к печке. Хозяин, желая, как видно, позабавить посетителя, открыл ящик, где он держал змей, и попытался разбудить лежавшую там змею; в конце концов, сонное пресмыкающее лениво обвилось вокруг руки хозяина. Граф Шиммельман наблюдал эту картину.

– Знаете, милейший Каннегитер, – сказал он с кислой усмешкой, – если бы вы служили у меня, или, скажем, я был бы королем, а вы моим первым министром, вы бы сейчас получили отставку.

Хозяин зверинца испуганно взглянул на него: – Вы не шутите, сэр? -сказал он и опустил змею в клетку. – За что же, сэр, если я смею спросить? – добавил он, помолчав.

– О, Каннегитер, вы не такой простак, каким прикидываетесь, – сказал граф. – За что? А потому, друг мой, что отвращение к змеям есть здоровый инстинкт всякого человека, и люди, обладающие этим инстинктом, оставались в живых. Змея – смертельный враг человека, а что же, кроме способности инстинктивно различать добро и зло, может предостеречь нас? Когти льва, огромный рост и бивни слона, рога буйвола – все это сразу бросается в глаза. Но змеи удивительно красивы. Они такие же огромные, гладкие на ощупь, как многое, что мы ценим в этой жизни, они так красиво расписаны изысканными узорами, так грациозно скользят. И только для человека набожного и добродетельного сама эта красота и прелестные движения отвратительны, как смрадный грех, напоминая ему о грехопадении прародителей. Необъяснимое чувство заставляет человека бежать от змеи, как от самого дьявола – то самое чувство, которое мы зовем голосом совести. Человек, способный ласкать змею, способен на все.

Граф Шиммельман посмеялся немного, довольный своими рассуждениями, застегнул свою роскошную шубу и собрался идти к выходу. Хозяин зверинца стоял, глубоко задумавшись.

– Ваше сиятельство, – сказал он наконец, – вы должны полюбить змей. Другого выхода нет. Говорю это, исходя из собственного жизненного опыта, и вот лучший совет, какой я могу вам дать: вы должны любить змей. Не забывайте, ваше сиятельство – да, не забывайте, – что почти каждый раз, когда мы просим Господа Бога дать нам рыбу, он дает нам змею.