291. Однажды вечером дайнагон Корэтика…

291. Однажды вечером[1] дайнагон Корэтика… 

Однажды вечером дайнагон Корэтика стал почтительно докладывать императору о китайских классиках и, как всегда, задержался в покоях государя до поздней ночи.

Придворные дамы удалились одна за другой, чтобы прилечь где-нибудь за ширмами или занавесом и соснуть немного.

Я осталась в одиночестве бороться с одолевавшей меня дремотой.

Слышу, ночной страж возгласил:

— Час Быка, последняя четверть..!

«Уже светает», — сказала я про себя.

— О, если так, — заметил дайнагон, — вам, государь, незачем ложиться в постель.

Он даже и не помышлял о том, что надо идти спать.

«Вот горе! Что он говорит? — ужаснулась я. — Были бы здесь другие дамы, кроме меня, я бы уж как-нибудь ухитрилась незаметно прилечь на отдых».

Между тем государь вздремнул, прислонившись к колонне.

— Нет, вы только посмотрите на него! — воскликнул дайнагон. — На дворе утро, а он изволил опочить.

— В самом деле! — смеясь, вторила брату императрица. Но государь не слушал их.

Случилось так, что девушка, бывшая на побегушках у старшей служанки, поймала накануне петуха и спрятала у себя в клетушке.

«Утром отнесу своим в деревню», — думала она.

Но собака приметила петуха и погналась за ним. Петух взлетел на высокую полку под потолком галереи и пронзительным криком перебудил всех во дворце.

Государь тоже очнулся от сна:

— Что это? Как попал сюда петух?

Дайнагон Корэтика продекламировал в ответ стих из китайской поэмы:

Будит криком[2] просвещенного монарха…

Великолепно! Даже у меня, скромной прислужницы, неискушенной в науках, глаза широко открылись от восторга. Дремоты как не бывало.

Император с императрицей тоже были восхищены.

— Цитата как нельзя более отвечает случаю, — говорили они.

В самом деле, такая находчивость поразительна!

На следующий вечер государыня удалилась в опочивальню императора. Посреди ночи я вышла в галерею позвать мою служанку.

Ко мне подошел дайнагон Корэтика.

— Вы идете к себе? Позвольте проводить вас.

Повесив церемониальный шлейф и китайскую накидку на ширмы, я пошла с ним.

В ярком сиянии луны ослепительно белел его кафтан. Шаровары были так длинны, что он наступал на них.

Иногда, схватив меня за рукав, он восклицал:

— Не упадите! — и осторожно вел дальше. По дороге дайнагон чудесно скандировал китайские стихи:

Путник идет вдаль[3] при свете ущербной луны.

Я вновь была до глубины души взволнована. Это заставило дайнагона засмеяться:

— Легко же вас привести в восторг таким пустяком.

Но как я могла остаться равнодушной?