II
При нашем появлении на улицах поселка все почему-то захлопывали калитки, но смотрели на нас из-за плетней, показывали на нас пальцами. Стоило рыболову взглянуть за плетень, все моментально разбегались. Недоброжелательное шушуканье и указующие персты сопровождали нас всю дорогу.
Дом рыболова, красный, кирпичный, о четырех светлых блестящих окнах, выходивших на улицу, понравился мне солидностью, своеобразным сумрачным изяществом. Он был похож на маленькую крепость, презрительно взирающую на убогие окрестности своими блистательными окнами. В доме было четыре довольно больших комнаты. Мебель современная: то ли чешская, то ли финская. Только в кабинете, где мы расположились пить чай, водку и вино, стояли резные тяжелые кресла и столы. Мне показалось, что они из дорогого черного дерева.
Рыболов небрежно объяснил:
— В комиссионном куплено и из Германии привез.
— Вы были в Германии?
— Да. Во время войны. Кой-какие идеи мне нужно было внушить фюреру.
— Фюреру? — я глупо захлопала глазами.
— Ну да. Что же вы удивляетесь? Это же моя повседневная секретная работа, говоря на вашем жаргоне.
— Какие же идеи вы внушали? Насчет душегубок, избиения евреев, больных и детей?
Рыболов возразил очень серьезно:
— Я не однажды в разговоре с вами подчеркивал, что не выношу бестолкового, нецелесообразного зла. Я внушал Гитлеру мысль о капитуляции… Но это был упрямый осел.
— А что он говорил? Вообще, какой он был сам по себе, когда не актерствовал?
— Такие люди всегда актерствуют, даже с собой наедине. Им страшно быть самими собой… потому что самого-то себя у них и нет. Он и умирал по-актерски. Такие люди слабы, трусливы, жестоки, они хватаются за внешнее, ибо внутренне им не за что ухватиться… Самый подходящий материал для изготовления богов. Вы же из другого материала создавать не умеете, а боги вам нужны. Что вашей крохотной фантазии делать с настоящим великим человеком? Что вы можете примыслить к нему? Да ничего. Вы слишком убоги. А когда перед вашими глазами ничтожество, мусор, тут вы все начинаете коллективно работать, обыгрывать это дерьмо. Простите, я употребил, по-моему, ваше любимое словцо. Смотришь, монумент сляпан: Бессмертный, Непогрешимый, Всеведущий, Всемогущий, Всеблагой. Вы молитвенно цитируете болтовню вашего керемета[1]. Он сказал: «От этого зависит все!». Какая мудрость! Он сказал: «От этого мы двинемся дальше». Какая прозорливость! Он сказал: «В километре тысяча метров, а в версте 700 сажен». Какая глубина!
— Положим, наш в километре частенько находил две тысячи метров, а это уж что-то новенькое и, пожалуй, божественное.
— Совершенно верно. Вы считали такие находки божественным откровением…
Вдруг в соседней комнате послышались сначала глухие дробные звуки, затем несколько дребезжащих. Мы выбежали туда в недоумении. В окна швыряли чем-то: комьями земли, а может, коровьим навозом. Бросали и в стены, методично, с небольшими интервалами. Рыболов рассмеялся, а я не могла понять, в чем дело, почему швыряют. Раздался требовательный стук в дверь. Рыболов неторопливо вышел, открыл, с кем-то говорил в коридоре и в комнату вернулся с милиционером.
Тот строго спросил, путая русский с украинским:
— Щось таке за беспорядок? Зачем вы людей приманылы до хаты? Почему они каменюгами кидают? А вы тут, як нимцы, отсыживаетесь.
Рыболов любезно улыбнулся, налил чайный стакан водки и гостеприимным жестом предложил милиционеру. Тот начальственно насупился, пробормотал что-то нечленораздельное, затем неуверенно потянулся к стакану, слегка отодвинул его, снова придвинул. Кончилось тем, чем должно было кончиться. Милиционер отчаянным движением руки схватил стакан и опрокинул его в объемистую глотку, закусил помидором с колбасой.
Только теперь рыболов ответил на вопрос:
— А кто их знает, почему они кидают. Вы бы у них спросили.
— Я и спросил. Я бачу: кидают. Я спросил. А они кажуть: вы колдун. Человека на мелком месте в ставке утопилы.
— Помилуйте. Вы человек советский, грамотный. Да разве существуют в мире колдуны и всякая чертовщина? И как я мог человека на мелком месте утопить?
— Я и казав им: це брехня. Нияких колдунов нема в Совицком Союзи. А они свое балакают: человек не здешний, откуда он взявся? Хату таку построил… Пенсию богацко получает. А я должен выяснить, если непорядок.
Пока милиционер тянул свою тираду, рыболов налил еще стакан. На этот раз блюститель порядка не церемонился, плеснул стакан по назначению и уже слегка заплетающимся языком продолжал свои объяснения:
— Вы — людына культурная, я бачу. А время у нас, момент значит, напряженный. Надо следить и доглядать. А може, вы из Амерыки якись лучи прывезли… понятно? Я обязан обследовать и протокол составить. Шутковать я не могу. Но бачу: лучей нема, а обыкновенно — выпивка.
Рыболов смиренно протянул ему паспорт и пенсионную книжку:
— Обижаете вы меня, товарищ милиционер. Я бывший главбух, служил тридцать лет, получаю 750 рублей пенсии… Живу один. На сберкнижке есть деньжата.
Милиционер с усиленной важностью таращил красные глаза.
— Товарищ… Гражданин, все ясно. Хулиганская выходка со стороны населения… Люди, конечно, темные. И потом сегодня церковный праздник. Самогонкой налились… Пьянство, некультурность… Сейчас они меня ждут, пока я выйду, р-р-расследую. Я разгоню этот митинг. Я им покажу!
— Пожалуйста! И — обратно!
Рыболов щелкнул по бутылке.
Через минуту мы услышали гул толпы и заплетающийся голос:
— Гр-раждане! С-соблюдайте з-з-законность. Хулиганство не допущается. Хиба здесь буржуазная страна? Здесь коммунистическая держава… Дисциплина должна быть. Ступайте себе. Туточка живе одинокий гражданин… пенсионер с заслугами. Да! Никакого колдовства… Кто утоп? Кого затопылы? Ну!
— Дядька Васька с конем чуть не утоп… на мелком месте.
— Дядька Васька… ради праздника насамогонился и в ставок влиз. Чого он лизе в ставок не в себе? В ставок надо лизти в полном разуменье. А ну по хатам!
Наступила тишина. Видимо, толпа подчинилась. Затем мы услышали одинокий раздраженный женский голос:
— А ты чогось тут? Дядька Васька насамогонился, а ты? Пойдем домой! Шляется по чужим хатам не в свое дежурство… в обмундированье. Дурень! Срежут наган у пьяницы, попадешь сам, куда людей водишь. Лодырь! Куда ни ткнется, нигде не робит, скрозь пьянствует.
Ответ был тихий и сконфуженный:
— Я ничего, Мотька. Я зашел по должности… дело не в дежурстве, а в должности. Я обязан знать, почему скопление граждан. Теперь выяснил, привел все в н-н-уорму, ну и…
— Идем до хаты, окаянная душа. Весь народ смеяться будет. А это хата колдунова — все знают. Бачилы, ночью он из трубы вылетал.
— Л-летал? А где у него самолет? Кто лет-тает без с-самолета?
— Черт летает, вот кто!
— Дура ты… Какой чертяка женил меня на тебе? Чертей нет… и ты меня перед народом не срами. Я в милиции, а жена в колдунов верит. Неграмотность сивая!
Женский голос злорадно отозвался:
— Побачим еще, якой водки вин тебе дал. Може, по-собачьи гавкать будешь. Неграмотность! Вот согне тебя в дугу, узнаешь тоди неграмотность.
— Репутация у вас определенная. Простой народ не обманешь. В трубу вылетали? — подмигнула я рыболову.
— Представьте, ни разу, даже в шутку, для развлечения. А, конечно, мог бы.
— Могли бы? Значит, жинка не ошиблась. Значит, в атомный век некие существа могут вылетать в трубы. Даже имя ваше сейчас произнести всерьез как-то неудобно.
— На одну доску с бесхитростными темными людьми становиться не хочется? — Рыболов тоже ухмыльнулся и подмигнул. — Ан темные-то люди и правее вас оказываются.
— А сознайтесь, что таких приключений у вас еще не было. Советские люди забрасывают ваш приют грязью, вмешивается милиция… Подозрения. Лучи, привезенные из Америки, то есть диверсия, а в дальнейшем шпионаж… И вы, даже вы, этого не избежали. Вот скука! Вот ужас! Вот где гибель!
— Да, я представлял гибель человечества в более величественных формах. Какой декоративный романтизм! Какая чушь!
— Ну, настоящая гибель будет атомная. Разве она не величественное зрелище для вас и для Высшего Художника? Мы, к сожалению, этой грандиозности и величественности не почувствуем.
— Я не атомную гибель имею в виду, а ту, о которой вы заговорили. Атомная гибель, так сказать, механическая. А нас с вами духовная гибель интересует. В XIX веке зародилось нечто новое, никогда еще не существовавшее в мире. Высший Художник карал своих детей гладом, мором, войнами, страшными поветриями.
— То есть инфекционными заболеваниями?
— Вот, вот! И эта ваша ухмылка — тоже признак расцвета самого омерзительного, низменного зла… Мы, то есть тот Непостижимый и я, признаюсь откровенно, не могли предусмотреть зарождения этого зла… И от него погибнет мир.
— Какого зла? Почти два тысячелетия люди были уверены, что именно вы отец всякого зла и всякой лжи.
Рыболов выпил рюмку вина и таинственно прошептал:
— В XIX веке народился новый великий страшный дух. Он гораздо страшнее меня, хотя я бесконечно многолик, двусмыслен, неуловим и одновременно очень реален, вечен.
— Какой дух?
— Непобедимый дух пошлости.
— Ф-фу!
Я была разочарована:
— А я-то ожидала, что вы нечто ошеломляющее скажете.
— А, по-вашему, это старо? Вы думаете, что пошлость — нечто, свойственное всем временам? Вы изволите ошибаться.
— Совсем я этого не думаю. Но пошлость… Что за открытие! Всем она известна, известно также, что она порождение нового времени, что она родное дитя буржуа. Древнему миру и феодализму она не была свойственна. Там можно найти все, что угодно: грубость, жестокость, варварство, предательство, низость… Но пошлости не было.
Рыболов снова таинственно шепнул:
— Буржуа… Это по-вашему, по-советски. Пошлость — дитя механической цивилизации, дитя стандарта, унификации. Пошлость — это последствие объединения мира машинами.
— Эге! Как вы овладели современным словарем. Скажите: гоголевский городничий пошл? Щедринские герои пошлы? А где они механическую цивилизацию нюхали? С другой стороны… вы видите здешних детей природы. Они ездят на «москвичах» и мотоциклах, но далеко ли они ушли от духовного строя Адама и Евы и можно ли их назвать пошляками?
— Я не говорю о частных исключениях, они были и будут. Я говорю о главной, общей тенденции человеческой истории. Через некоторое время ваши дети природы станут пошлы, как жители Парижа, Чикаго и Москвы. Они начнут говорить стандартные фразы о патриотизме или о европейском объединении, об интернационализме и национализме, о суверенитете дикарей, недавно открытых в Бразилии и лишенных дара слова, о равенстве и об аристократизме. И все это, повторяю, стандарт. Ни одной свежей мысли, ни одного свежего чувства.
Рыболов нагнулся к моему уху:
— Пародия и есть пошлость. История вступила на путь самопародирования.
— Исторические явления всегда повторялись, позвольте вам заметить. Возьмите революционный процесс, диалектику любой революции — все они очень сходны. Взлет революционной волны, борьба на все стороны волей жизненной необходимости превращаются в борьбу внутри революции. Затем главари начинают уничтожать друг друга, попутно уничтожая и народ, который они собирались осчастливить. Вспомните английскую революцию XVII века, девяносто третий год во Франции и, наконец, наш Октябрьский переворот. У нас только все это происходит по-русски, неуклюже, бестолково, очень затяжными темпами, отсутствует, так сказать, изящество форм. Ну да ведь мы всегда презирали форму.
— Ваша революция — наиболее пародийное историческое явление. Вы пародировали девяносто третий год, Парижскую коммуну, царя Ивана и императора Петра… Это и доказывает, что человечество исчерпало все возможные исторические формы: все формы искусства, мышления и быта. И погибнет оно, задушенное пошлостью. Пошлость — единственная пища человека вашего последнего времени, и пошлость станет смертельным ядом для этого человека… В мировом плане мы не предусмотрели такую возможность.
Рыболов пригорюнился и умолк. А я осторожно, и все-таки не скрывая насмешки, высказала то, что давно думала:
— Мне кажется, и вы заметно выродились. И вы пародируете сами себя. Вспомните, как вы блестяще, остроумно, мудро-цинично и глубоко проявили себя в приключениях Фауста. Как вы жутки, захватывающе язвительны и нуменальны[2] были, несмотря на потертый фрак и вид приживальщика, в разговоре с Иваном Карамазовым. И как вы обыкновенны сейчас, вы, скромный советский пенсионер, рыболов-обыватель, гипнотизер, принудивший высказаться члена правительства, что интересного сказали вы за все время нашей беседы, и что исторически и философски значительное открыли вы в высказываниях министра? Только жалкое слабоумие, паскудную трусость, жестокость во имя спасения собственной шкуры. Живописна и занимательна жестокость Нерона, например. Он был великий эстет. Понятна и до известной степени оправданна жестокость Петра… Изумительна, извращенна, но величава жестокость Торквемады[3]. А жестокость одного из руководителей коммунистического правительства, жестокость с мечтанием об ордене, питающаяся похабным страхом: если я не задавлю кого надо, так меня задавят… Что тут достойного для изучения? Что тут возвышает душу, несмотря на весь ужас явления? Что? И как вы сами себя держали с этим слабоумным? Вы предпочли удрать. Вы не попытались доказать этому тупому прохвосту, что он прохвост — и только.
Рыболов в свою очередь разгорячился:
— А разве в человеческих возможностях, разве даже в моих возможностях доказать что-либо тупому прохвосту? Поверьте, что в таких случаях даже мое искусство бессильно.
— Вы попытались бы покарать его.
— Это не мое дело. Карает Высшее Существо.
— Ну попытались бы соблазнить его, это ваше дело.
Рыболов надменно взглянул на меня:
— Неужели вы полагаете, что я стану соблазнять мельчайшую тлю из всех тлей? Вы слишком низкого мнения обо мне.
— Однако эта тля губит десятки тысяч людей.
— Не по своей воле, в том-то и дело. Весь ужас вашего положения в том, что ни на кого персонально на последнем суде вам нельзя жаловаться. У вас нет Цезарей, Неронов, Наполеонов, Петров.
— Как? А вы забыли…
— Знаю, знаю! Но я же вам растолковал, как вы его создали.
— Прекрасно. Кому же мы можем предъявить счет? Вам? Высшему Художнику? Кто-то из вас же эту напасть обрушил на нас. Кто же? Старая дева со свинцовыми руками — необходимость, по слову Гейне. Тогда зачем вы существуете? Какая у вас обоих роль во вселенной?
— Что вы хотите от нас? Вы же от нас отреклись давным-давно. Мы для вас — лишь литературный материал, особенно я. Вы, умная женщина, скорее согласитесь с тупицей-министром, нас отвергающим, чем со здешними простодушными детьми природы, нас признающими. Вы же так называемый культурный человек. Куда уж вам верить в нас? Так почему же вы призываете нас к ответу? Мы: Непостижимый, Благостный, Всемогущий, Премудрый, и я, злой, разумный, бессмертный, давно уже существуем только для избранных, для вот этих темных, наивных, низших пластов человечества. А вы, культурная, рассудочная середина, вы, лучшие дети пошлости, что вам нужно от нас? Вам не дадут избавления «ни бог, ни царь и ни герой», как вы гордо заявили от лица всех угнетенных масс мира, на что, кстати сказать, не имели права. Ну, избавляйтесь сами и гибните сами.
Я злобно перебила:
— Видали мы этих избавителей-героев. Хватит с нас!
— Вы опять о том же. А кто повинен в появлении таких героев? Даже я в годы вашей бойни пожалел вас, и я пошел к тем двум, кто заменил для вас царей и богов. Мне любопытно было, как же вы, люди, обошлись без Высшего Художника и без меня, что вы сочинили. И я увидел, что, отвергнув бога, отказав ему в праве на существование, вы немедленно слепили, сваляли из грязи нового бога и поклонились ему с большим благоговением и трепетом, чем даже отвергнутому вами, осмеянному божеству, божеству, о котором вы возвестили: «Его нет!».
С глупым любопытством я спросила:
— Ну, а как наш? Какое впечатление он на вас произвел?
И про себя подумала: «Черт знает что! „Впечатление произвел“. Разговариваю, словно со старым знакомым, земнородным».
— Я уже сказал вам: бессмысленное зло совершает трусливый, ничтожный, скудоумный человек, хитрый и свирепый в силу своей трусости. Самое гнусное и нелепое зло производит такой человек, когда глупые люди возводят его в ранг бога. Бессмертный, Мудрый — разве не вы придали эти атрибуты невысокому человеку с впалой грудью, опущенными плечами, вдавленным узеньким заросшим лбом и злобными опухшими глазками…
— Адские силы, видимо, тоже здорово его ненавидят, — схулиганила я. — Ну что же все-таки он?
— Он? Оба они не поддались голосу разума. Оба стремились к мировому господству… Эти холопы, эти лакеи. А вы, люди, услужливо преподнесли им роли героев в тот самый момент, когда вера в героев была отвергнута вами, когда вы прокляли и признали опасным каждого гениального человека… Вот какими вы стали без богов и без героев. Вы не смогли, не сумели обойтись без них. «Своею собственной рукой» вы закрепостили себя. Вы служили Высшему Существу, а сейчас вы служите уродливым смешным обезьянам, передразнивающим чужое величие. Ваши герои и боги — только злейшая пародия на героев и богов. И сами вы только пародия на человека.
— Э-э-э! А кто в этом виноват? Ваш Высший Художник на заре творения должен был предвидеть все это. Почему он допустил, что его высшее создание после веков мучений, истязаний, заблуждений, несчастий, преступлений, подвигов, скитаний, света и тьмы превратилось в свою собственную пародию?
Рыболов загадочно улыбнулся:
— Как знать… Он предвидел, он, безусловно, все предвидел. Но, может быть, он, великий и одинокий, лелеял странную мечту о том, что его предвидение не сбудется. Может быть, он надеялся на невозможное чудо, которое должны были сотворить вы, люди. На чудо полного достижения равенства человека с ним. Только безмерно одинокий поймет печаль Великого Одинокого. Он жаждал увидеть вас, людей, равными ему… И вы обманули его ожидания.
— Великий Одинокий… А сонмы архангелов, серафимов и херувимов?
Рыболов снова загадочно улыбнулся:
— У них не было судьбы, не было грядущего. Судьба, грядущее, воля даны были только человеку.
— Он же вседовольный, всеблаженный, как же он мог испытывать печаль одиночества?
Бухгалтер-пенсионер, мирный рыболов вдруг улыбнулся не загадочной, а почти светской улыбкой:
— Ну, это слишком отвлеченные и не подходящие к времени вопросы… Это все фантастика. Я согласен, что мы оба устарели, утеряли все признаки даже предполагаемой реальности. Поговорим лучше о земном. Почему же вы все-таки не могли обойтись без пародии на божество, без мощей, без обрядов? А? Правда, мощи у вас искусственные, эрзац-мощи, а все же…
— Ну, как вам сказать? Ведь это все-таки не религия, а некая социальная символика, что ли. Сохраняя эти… гм… гм… трупы, наши правящие круги, вероятно, хотят, чтобы очень надолго сохранилась память о великих вождях[4]и почитание их, построивших первое в мире социалистическое государство.
— Какие «великие вожди»? «Ни бог, ни царь и ни герой», как я понимаю. Это во-первых. А во-вторых, разве то, что создано этими вождями, не является лучшим и постоянным напоминанием о них?
— А памятники? А французский Пантеон? Разве это не одно и то же? От времен богопочитания и культа мертвых, очевидно, остался этот атавистический обычай поклонения умершим выдающимся представителям человеческого рода.
— Памятники, почитание усопших — это одно. А длинные очереди для поклонения набальзамированным трупам — это другое.
— А почему вы меня об этом спрашиваете? Вы бы у министра осведомились, который с вами откровенничал. Я лично никаким мощам не поклоняюсь: ни старым, ни новым.
Рыболов с ядовитым смирением вздохнул:
— Я только интересуюсь, почему вы не можете обойтись без обрядностей и без земных богов, и хочу доказать вам, что религиозный инстинкт неистребим, но иногда — в конце времен — он принимает пошлые формы — формы пародии.
Я рассердилась:
— Что вы мне толкуете об этой пародии и пародийности? Мучаемся-то мы не пародийно, а по-настоящему. Кровь льется не пародийная, а настоящая живая кровь. И кто виноват в этом?
— Рече безумец в сердце своем: несть бог! — насмешливо взглянул на меня рыболов.
— И это пародия. Эти же слова в своем пошлом анекдоте приводил Федор Павлович Карамазов. Кроме того, это обычное пустое объяснение: безбожие, неверие и так далее. Само безбожие имеет причины, коренящиеся в разуме. А разум — ваш подарок. Неужели вы дали нам разум с одной только целью привести высшее создание Высшего Художника к самоубийству? Ведь так выходит. Злоба наших дней не кровавый кусок хлеба, не право на работу, не право на свободу, злоба наших дней — вполне возможная, нависшая над нами атом гибель… Скажите, вы вдохновили каких-то физиков на расщепление атома, а затем на это… чертово изобретение? Извините, впрочем…
Я сконфузилась. Рыболов снисходительно улыбнулся:
— Ничего, пожалуйста. Только это не чертово изобретение, а вполне человеческое. Неужели вы думаете, что я вмешиваюсь решительно во все пакости разума, творящиеся на земле? Нет! Я когда-то дал толчок… А в дальнейшем с интересом наблюдал за последствиями, изредка вмешиваясь, когда вы чересчур уж перегибали палку.
— А-а! Вы тоже против перегибов и уклонов, за генеральную линию добродетельного зла.
— Иронизируя, вы сказали глубокую истину. Я основоположник добродетельного зла.
— Значит, возня с атомом не ваших рук дело. Кто же эти ученые?
Рыболов пожал плечами:
— Ученые, специалисты, очень далекие от философских размышлений о судьбах мира и человечества, о грядущем земном рае, а также и о рае небесном, о марксизме, материализме, идеализме, политэкономии, искусстве, и прочем, и тому подобном.
— То есть, в сущности, невежественные, ограниченные люди во всем, кроме своей специальной научной области.
— Да-с. Это не Коперники, не Галилеи, даже не Гельмгольцы[5].
— Но когда они выделывали эту дьявольщину… ох, опять! Простите! Они же знали, вероятно, к чему это приведет. Ведь это любая темная баба может понять.
— Ну, всех последствий они не могли предвидеть по своему глубочайшему невежеству, по отсутствию интуиции и фантазии и по совершеннейшему безразличию к жизни и интересам своих собратий. Они хотели услужить своим хозяевам… К тому же в предприятие вступили инженеры, люди еще более ограниченные в смысле общечеловеческом, чем даже современные физики.
— Из-за таких идиотов должен погибнуть мир, то есть Софокл, Гераклит, Леонардо да Винчи, Гете, Достоевский, Сикстинская мадонна, Венера Милосская.
— Мир погиб давно, я вам уже говорил это. Духовно вы все мертвецы. И не все ли равно вам, как погибнуть физически: от охлаждения солнца, от физиологического вырождения или от взрывов атомных бомб.
— Духовные мертвецы! Извините. А Скрябин, а Толстой, а Ромен Роллан, а Томас Манн и, наконец, Эйнштейн!
— Да. Это ваши последние вздохи, это обманчивая вспышка жизни у безнадежно больного. Агония ваша началась в тысяча девятьсот четырнадцатом году… Сейчас вы переживаете ваши последние минуты.
Я ничего не могла придумать, кроме идиотского вопроса:
— Это вы серьезно?
Вместо ответа мой собеседник предложил мне:
— Хотите видеть, как умирает от лучевой болезни один инженер-физик в Америке и один русский в засекреченной больнице на Кавказе?
— А как вы это сделаете? Как я окажусь в Америке и на Кавказе?
— Ну, это вполне в моей власти. Куда вы хотите сначала?
Я заколебалась:
— Это, кажется, заразительно. Стоит ли рисковать?
Рыболов усмехнулся с некоторым презрением:
— Вот вы все таковы, даже умнейшие и смелейшие из вас. Чего вы боитесь? Ведь вы приговорены. Год-два-три, и все будет кончено.
— Во-первых, это еще неизвестно, будет ли кончено. Вы сами признались, что Господь Бог и вы кое-чего не могли предугадать в нашей земной канители. Во-вторых, три-то года я все-таки проживу…
— Хорошо. Я пока гарантирую вам полную безопасность. Итак, куда?
— В Америку.
Свободное копирование
