Дигален подействовал. Я стал поправляться. Моя Аля — теперь я уже узнал, кто был небесным видением, чье присутствие возвращало меня к жизни, — это была она! — она садилась подле меня и приносила мне чудесные мандарины, чистила и клала их мне в рот. Это служило мне жизненным элексиром! Потом я узнал, что эти мандарины привозились прямо из Турции, из Трапезунда, и стоили по 20 рублей дюжина. А у Али оставалось всего пятьсот. Через несколько дней мне стало гораздо легче. Мучили только паразиты. К моей постели подсел доктор Кроль, спасший мою жизнь.
— Слушайте, генерал, — сказал он, — вы можете понять все, что я говорю?
Я кивнул головой.
— Вы уже на выздоровлении. 70 на 100, что вы уже выскочили. А я. я умру. Вчера я чистил язык вашему умирающему товарищу, генералу Веверну (он раньше меня командовал моей батареей), и он укусил меня за палец. Я знаю, через восемь дней сыпняк, мое сердце хуже вашего. У меня в Батуме осталась дочь… и ни копейки денег. Сделайте все, чтоб доставить ее сюда и не дать ей погибнуть.
— Даю вам слово, доктор…
Я исполнил свое обещание: в день смерти доктора Кроля в газетах появился его некролог, моя благодарность моему спасителю и подписной лист, где я подписал его дочери 500 рублей — это было все, что оставалось у нас с Алей. А профессор Тиханович встретил и устроил осиротевшую девушку… Были эпизоды и в другом роде.
— Зайка! Помнишь нашу старинную знакомую, молодую сибирячку, учившуюся на инженерных курсах?
— Еще бы! Ведь она гостила у нас на Заротной.
— Она здесь, была замужем за доктором, с которым была тогда помолвлена. Теперь он скончался от холеры. Она хотела бы тебя видеть.
Передо мной молодая, цветущая дама. Вся в черном и в слезах.
— Зинаида Васильевна!
— Иван Тимофеевич!
Я совершенно не отдавал себе отчета в своих словах. Не знаю, как у меня вырвалось.
— Не волнуйтесь, мы вас выручим. Аля не могла удержаться от смеха.
— Ну и Зайка! Глаза лихорадочные, на голове повязка с ослиными ушами, а тоже собирается кого-то выручать!
Какое было дня меня счастье, когда меня взяли из госпиталя и перевезли в богатую квартиру Аветисова, где, за неимением свободной комнаты, меня рядом с моей Алей поместили в огромном салоне, убранном картинами и портретами. Сам хозяин приходил временами любоваться то на одну, то на другую.
— Смотрите, генерал, — говорил он, — это копия с известной картины «Нильская невеста»! Это эскиз, картина не закончена. А глаза! Взгляните, какие у нее глаза!
Он глядел в кулак, как в подзорную трубку.
— Смотрите так! Она ведь как раз напротив вашей кровати… Видите, какое выражение! В них видна безумная тоска и глубокое отчаяние.
Если б я был там, подле нее, я бы умер, но не отдал ее проклятым чудовищам. Ах, если б милым, чудным Божьим созданиям угрожали только крокодилы! Но чья рука могла бы спасти их в проклятой трясине растления и разврата…
Перед болезнью мы с Мишушей были в госпитале, где поправлялся от тифа Ася, сын моего брата Володи. Он показывал мне письмо, полученное им через руки от отца, оставшегося в Петербурге… «Слышал о твоем замечательном хладнокровии», — писал он своему первенцу…
— Взял бы ты его к себе в адъютанты, — говорил мне Мишуша.
— С радостью! Ведь я давно предлагал ему это. Он сам отказывался.
— Я был глуп тогда, — отвечал мне бедняжка.
Теперь я узнал, что в последний день этот чудный мальчик простудился и скончался, не выдержав новой болезни…
Врангель тоже заболел тифом одновременно со мною. Говорят, его первый вопрос по выздоровлении был:
— Жив ли Беляев?
Мой первый вопрос также был: «Жив ли Врангель?» Узнав, что он находится в Атаманском дворце, я потащился повидать его. Он поднялся прежде времени, ноги ему еще отказывали.
— Теперь меня снова уложили в кровать, — сказал он мне. — Вот вы выдержали и теперь уже на ногах.
Как раз в эту минуту вошли Деникин с Романовским. Врангель разошелся с ними во взглядах. Они настаивали на молниеносном ударе на Москву, он стоял за Царицынское направление. Я не профессор военной истории, но мне кажется, что Врангель с налета имел бы шанс добраться до Москвы, а вся наша война была возможна только с налету. Глубокой государственной основы она не имела и при затяжке была осуждена на крах.
Я еще не успел поправиться, как в Екатеринодаре произошло событие. Противник в отсутствие Врангеля прорвался на Великокняжескую и стал угрожать Торговой.
Встревоженный слухами, я разыскал моего старого товарища.
Свободное копирование
