Дело свое в Екатеринодаре я сделал на «ять». Перед отъездом я распростился со своими офицерами. Никто из них не пожелал оставаться, все ушли в строй: Чернышев и Холмогоров — в свои батареи. Месяца два назад присоединившийся ко мне Ташков — также в одну из батарей 1 Конного корпуса. Андровичу мы устроили командировку в Константинополь, где жил его отец, «за приобретением пулеметных принадлежностей». Он был послан мною дпя связи с кавалерией и вернулся обезумевшим от того, что видел.
При нем захватили пленных. К ним подъехал Бабиев.
— Иногородние Кубанской области, шаг вперед! — скомандовал он.
Вышло шестьдесят человек.
— Так это вы — змея, отогретая на казачьей груди? — закричал он. — Покажите им, как рубят казаки!
Несчастных заперли в сарай, и началась рубка…
Андрович вернулся совсем больной. Я боялся, что он сойдет с ума.
Возиться с ним более было мне невозможно.
— Пошлем его нашим представителем в Константинополь! — острил Ташков. Мы так и сделали.
В восемь дней я закончил свои работы. Перед отъездом я снова зашел к моему старому другу и товарищу по корпусу (после 3-го класса он перешел в Пажеский), который занимал ответственный пост начальника снабжения армии.
— Но я не понимаю, — сказал мне «Карабан» (это было прозвище Энгельке в кадетском обиходе), — для кого, собственно говоря, ты ломаешь копья. Вот взгляни на эту телеграмму.
«Ходатайствую о назначении начснабом Кавармии лично известного мне генерала Деева — Беляев прекрасный организатор, но не обладает достаточным опытом. Юзефович».
— Я работаю не для себя, — возразил я, возвращая телеграмму. — Я работаю для России…
Мне кажется, меня лихорадило… В ушах звенело: «При последующей конъюнктуре…»
У моих дверей стояло пять черкесов… Это были те самые, которых я обласкал в Темиргоевской.
— Мы привезли вам приговор об избрании вас почетным стариком Хатажукая и просьбу приехать к нам. Мы готовим тебе встречу и без тебя не хотим возвращаться.
Мы с Алечкой угостили их на славу. Но отъезд пришлось отложить… Черкесы еще не ушли, как я почувствовал себя дурно. Прощаясь с ними, я должен был прислониться к стене, чтоб не упасть. Меня трясло, как в лихорадке. В постели я смерил температуру -40,5°! Я лишился языка — это был сыпной тиф.
Свободное копирование
