Штаб ночевал, где попало и как попало. С рассветом на коне Врангель летел уже к передовым линиям. Он был везде, его видели всюду. В момент колебания он сам бросался вперед, в минуту успеха он не выдерживал и увлекал других за собою, развивая удачу в победу. В темноту он собирал командиров и часами разбирал с ними маневр. Иногда он врывался ко мне ночью, требуя, чтоб я сопровождал его по незнакомым местам нашего расположения. Всюду за ним следовал полковник Баумгартен. Оба подошли друг к другу, как шашка к ножнам. Афросимова Врангель не переносил, он послал меня дать ему понять, что дальнейшая его служба в дивизии нежелательна. Мне было крайне неприятно обидеть старика, но Врангель был прав.
— Не думайте, что Врангель будет всегда носить вас на руках, — говорил он мне, прощаясь. — Дойдет и до вас очередь!
Я и сам понимал, что Врангелю важнее всего был общий успех и что он смотрит на своих подчиненных лишь как на случайных помощников. Сейчас он послал меня скомандовать бригадой, но, к счастью, в это время вернулся только что оправившийся от новых ран полковник Топорков, и я с радостью возвратился к своей артиллерии. В станицу Петропавловскую наши части вошли поздно ночью. Рано утром генерал направился туда и был восторженно встречен крестным ходом. Атаман поднес ему постановление о выборе его почетным стариком, а всем чинам штаба — казачьи шашки. Меня в эту минуту не было, встретившись со мною, атаман сердечно извинялся и на следующее же утро явился сам и поднес мне шашку и кинжал с изящной портупеей, все чудесной кумыцкой работы чеканного серебра. А через несколько дней Врангелю подвели кровного кабардинца под черкесским седлом.
Но наш симпатичный начальник штаба уже несколько дней ходил, «свесив нос». Его обычная веселость и жизнерадостность канули в воду… Накануне он провел ночь на груде пшеницы — это было идеальной постелью в нашей походной жизни, но, проснувшись, обнаружил исчезновение обручального кольца, скатившегося с его исхудалого пальца. Все усилия найти его оказались бесплодными.
— Мне грозит огромное семейное несчастье, — повторял он с отчаянием.
Его предчувствия сбылись… Вскоре он заболел тифом и скончался в Екатеринодаре.
Врангель остался один. Это было для него тяжелым лишением.
— Теперь мне приходится работать и за командующего и за начальника штаба, — говорил он. Но его хватало на все. По-видимому, он не нуждался в отдыхе. Его энергия, казалось, не знала пределов.
Неприятель отошел к станице Михайловской, перед которой, на 12 верст до самой Лабы, тянулась заросшая камышом балка. По ту сторону ее, среди необозримых полей и бахчей, находилось несколько курганов, сохранивших еще старинные татарские названия. Эти холмы, — особенно Шамшале-тюбэ — служили нам превосходными наблюдательными пунктами, но в то же время и эшафотами для командного состава, так как постоянно подвергались жестокому обстрелу со стороны противника.
Фронтальная атака позиции оказалась невозможной. Неприятель обладал невероятным количеством боевых припасов, а мы, не получая ничего с тыла, имели ничтожное количество патронов и еще менее снарядов. Но и противник с фронта не мог атаковать нас, несмотря на значительный перевес в личном составе.
«Мы ничего не можем поделать с ними, — доносило красное командование, — они обладают многочисленной артиллерией, — которая парализует все наши попытки». Это происходило благодаря отлично налаженной телефонной связи и тесному содействию артиллерии с войсками. Так как Врангель совершенно не имел телефонов, мы пришли к нему на помощь всем, чем могли. Чтоб помочь патронами, я разослал команды сборщиков во все стороны, но из Екатеринодара не могли нам выслать ничего.
Огромную пользу дивизии оказала случайность. В числе вновь прибывших офицеров неожиданно явились ко мне пятеро кавказских стрелков 2-го полка, того самого, с которым я находился в неразрывной связи в Восточной Пруссии и под Варшавой. Это были Чичинадзе, князь Черкесов, Бржезицкий и еще двое. Мы обнялись, как старые друзья.
— Какими судьбами?!
— Мы узнали в Екатеринодаре, что в 1-й Конной дивизии находится бывший командир нашей несравненной 2-й батареи… Что в тебе души не чает генерал Врангель, что он все делает, чего ты ни попросишь. Здесь у нас готовый кадр, командир полка, помощник, три батальонных… Помоги нам воскресить наш родной 2-й Кавказский стрелковый полк…
Я бросился к Врангелю.
— Ваше превосходительство! Находка! При вашей дивизии нет стрелкового полка. А вы видите сами, как это необходимо, чтоб зацепиться за захваченную позицию, чтоб получить твердую точку опоры для маневра кавалерийских масс. Сейчас у меня сидят два полковника и три обер-офицера, закаленные в боях остатки славного полка, в котором я провел столько боев в начале войны. При них несколько старых солдат — это все, что осталось от геройского полка. Разрешите…
— Дайте мне сюда лист белой бумаги, — прервал меня Врангель. — Во всем, что вы делаете, я заранее ставлю свое имя: Врангель, — прибавил он, подписывая бумагу. Я полетел обратно.
— У меня в запасе несколько винтовок и всякой амуниции, — крикнул я им с порога. — Забирайте все и еще захватите человек тридцать безлошадных казаков и всех пленных красноармейцев. И с Богом, за дело!
Свободное копирование
