Сокольский
«Порося, порося, превратись в карася…»
Старый анекдот.
Наконец-то доползли до Екатеринослава…
Мы прибыли туда рано утром, и я тотчас же побежал на вокзал, чтоб справиться по телефону о Сокольском. Ведь Екатеринослав — это Итака моего хитроумного Улисса!
В справочнике есть три-четыре Сокольских, но нет ни Володи, ни Ильи. Беру на удачу первого попавшегося.
— Сокольский?
— Нет дома, с вами говорит его жена
— Скажите, где я найду Владимира Сокольского?
— Ах, это брат моего мужа! А вы откуда? Уж не вы ли его командир? Ах, как он будет рад… Но я сама к вам приеду!
Через несколько минут буквально попадаю в объятия молоденькой элегантной дамы с заметно семитскими чертами миловидного лица.
— Ах, как я рада, как я рада, — повторяет она, слегка грассируя и не без труда выбирая подходящие выражения. — Ведь он все время волновался за вас. — «Мой командир такой храбрый, — говорил он, — не уступит им ни на шаг, так они его расстреляют…» У них нет телефона, он живет с матерью и сестрой и будет дома только к 12 часам. Вот его адрес!
— Володя сейчас придет! Ах, как он обрадуется, — повторяет его старушка-мать, усаживая меня в скромной гостиной. — А я сейчас принесу вам кофе.
Вот и Володя! Такой же, как всегда, только в штатском.
— Ну как же я беспокоился о вас! Я ведь знал, что вы с большевиками не поладите, я думал, что они вас погубят при занятии Киева. А вы не записались в украинские войска?
— Нет, нет. Ни с украинцами, ни с немцами мне не по дороге. Я попробую пробраться к себе в Красную Поляну, где нет еще ни тех, ни других.
— Но что же делать? Ведь с немцами все-таки можно жить. Все-таки стало немного спокойнее. Об России уже нечего вспоминать… Были бы мы живы, да могли бы работать. А вот и кофе! Вы не попробуете мацы?
Когда мать вышла, Володя подошел ко мне на цыпочках и прошептал на ухо:
— Только, пожалуйста, не говорите, что я перешел в православие! И при Иоффе тоже — ведь он из такой ортодоксальной семьи…
Это уже 13-е превращение Сокольского, на этот раз, думаю, уже последнее. Говоря на официальном языке, он вернулся «в первобытное состояние».
В Екатеринославе мы простояли еще несколько дней. Гуляя по улицам, наткнулись на двух немецких солдат, которые покосились на газыри моей черкески.
— Патроны?
— Я показал им пустые гильзы.
— Sind Sie judisch? (Вы еврей? — нем.) — обращается ко мне один из них, по глазам и жестам несомненный семит.
Хевсуры считают меня своим по крови… Черкесы видят во мне убыха. А тут, на юге России…
— Фуй, какой вы интеллигентный, — говорит мне молоденькая еврейка, — совсем как наш еврей…
Я собираю все свои лингвистические познания, усвоенные от Эвер-линга, почерпнутые из грамматики Кайзера и учебника Керкевиуоа:
— Nich geringsten! (Нимало — нем.)
Оба, и семит, и его спутник, кровный немец, вступают со мной в разговор, выражая свое удивление неожиданному развалу России.
— Doch Bolschewismus ist eine Krankheit (Большевизм — это болезнь — нем.) — возражаю я. — Подождите немного, он обойдет всю Европу, и первое, где он начнет выдыхаться, это будет Россия!
Семит пытается возражать. Его товарищ пожимает плечами.
— Doch Lassen Sie ihn ihre Meinung haben! (Пусть он остается при своем мнении! — нем,) — говорит он.
Обедая на вокзале, нам пришлось встретиться еще с группой немцев, которым, как и нам, видимо, было приятно посидеть за роскошным table d'hote^, где проворные официанты подавали одно за другим бесподобные блюда, как по мирному времени.
Три немца, очевидно, Einjahriger (одногодки — нем.), по нашему вольноопределяющиеся, оживленно стучали ножами и вилками, выбирая все самое дорогое. Они уселись в центре стола, как раз напротив нас.
— Wassagt er? Ich kann nicht vestehen! (Что он говорит? Я не могу понять. — нем.) — обратился ко мне один из них, указывая на официанта с салфеткой под мышкой, который положил перед ним счет.
— Mussen wir bezaahlen? (Мы должны что-то оплатить? — нем.)
Все трое поднялись: «Herr Leutnant, Herr Leutnant! Sagen Sie uns ob wir etwas bezahlen mussen?» («Господин лейтенант! Господин лейтенант! Скажите, должны ли мы что-то заплатить?» — нем.) — затараторили они вдруг, обращаясь к дверям, но в комнате не было никакого лейтенанта, и все трое стали понемногу пятиться к выходу, пока совсем не исчезли из виду. Официант молча пожал плечами и пошел убирать тарелки.
Свободное копирование
