Я вывез мою жену из Петербурга как нельзя более кстати во дни временного затишья и оставил ее в Тернополе, где нашлась для нее хорошо меблированная комната в большом старинном доме.
Большую часть дня она проводила в нашем парке, расквартированном там же, обедала и ужинала вместе с офицерами, и с ними же проводила большую часть дня. На Пасху она приезжала к нам в Олеюв, и светлый праздник мы встречали вместе со всеми офицерами дивизиона. Когда мы перешли в Конюхи, наша позиция находилась всего в тридцати верстах, впереди, и мне часто удавалось провести с нею вечерок.
Офицеры парка были на редкость симпатичные, особенно капитан Замайский и поручик Домбровский. В парке орудовал также в качестве заведующего гаражом из 12 тяжелых машин неутомимый Володя Сокольский, около года назад переводившийся ко мне в 13-й дивизион.
В парке оставалось всего 2–3 исправных машины. Но с его появлением все остальные стали на ход. Мало того, одну из них мы приспособили под походную лавочку, поставивши на шасси целую будку из легкого дерева, разделенную на две части и оснащенную множеством выдвижных ящиков, откуда быстро извлекались всевозможные предметы солдатского обихода: чай, сахар, спички, мыло, нитки, иголки, конверты и писчая бумага, табак, папиросы, леденцы и пр. и пр.
Но это не была его последняя услуга. 12-е его превращение было еще неожиданнее и чудеснее…
Царский манифест об отречении я привез в парк на другой же день после его обнародования в войсках. Как там, так и здесь, в заключение солдаты подняли меня на руки и долго качали с криками «ура». На другой день, чуть свет, автомобиль подкатил к моему подъезду для возвращения на позицию. Но меня поразило, что шофер поставил его так, что передняя его часть маскировалась открытой дверью. Невольно, движимый каким-то скрытым предчувствием, я заглянул за дверь — на передней части машины красовался красный флаг!
— Это откуда? — вырвалось у меня — Кто вам приказал поставить флаг?
Шофер и его помощник кивают друг на друга:
— Это не я, это Дзирне!
— Это не я, это Зайцев!
— Ну ладно, уберите флаг! Когда мое начальство прикажет, я поставлю, какой захотят, хоть зеленый. А пока не надо нам никакого.
Но в тот же день к вечеру принесли мне телеграмму:
«В парке бунт. Требуют разъяснений. Приезжайте немедленно. Кардей-Замайский».
На квартире меня встречают Замайский и Домбровский. Оба, и «граф», и «маркиз» бледные, как полотно, с красными бантами в петлицах.
— Едем в парк, мы не знаем, что делать! Вчера один солдат наткнулся на пехотного прапора и отдал ему честь. Тот налетел на него: «Ты что же, не присягал временному правительству? А где твой бант? Так вы, что ли, за старый режим? Тот прибежал домой и поднялась буча…
— Не хотите красную ленточку,? Поставить флаг на автомобиль!»
— Флаг я поставлю, когда получу приказание свыше. А ленточку каждый может надевать или не надевать по желанию.
… Въезжаем во двор. Уже сумерки. В полумраке виднеется вся масса солдат, выстроенная в две шеренги, с множеством красных тряпок, болтающихся на красных шестах.
Слезаю с машины и подхожу к строю. Здороваюсь. Ответ звучит как-то нестройно.
— Справа, слева заходи! Обступают меня тесным кольцом!
— Вчера вы дружно качали меня и вынесли на руках в эту машину. Что такое случилось со вчерашнего дня? А я разве в чем изменился? Вот он я, такой же! В чем же дело?
Молчат.
— Ну, смелее, говорите без обиняков. Тут же все и порешим. Протискивается Сокольский.
— Позвольте мне, господин начальник, как выборному депутату, от лица всех собравшихся здесь товарищей изложить вам, в чем именно заключается происшедшее недоразумение. Все дело произошло из-за несознательности наших товарищей, которых смущает новое толкование двух параграфов внутреннего устава, ныне отмененных распоряжением временного правительства: 43 об отдании чести и 48 о курении папирос. Вот, по полномочию всех собравшихся, я, Владимир Сокольский, выборной депутат, прошу вас разъяснить нашим товарищам, что именно отменено текущими распоряжениями и в каком смысле следует истолковывать последовавшие приказы…
Ясно. Во всем этом стаде только двое понимали, куда он гнет: я и «Володя Сокольский!». Надо было людям сказать что-либо в примирительном тоне, чтоб внушить им, что все обстоит благополучно и не произошло ничего, что могло бы вызвать их тревоги и опасения. Через пять минут все лица прояснились — кризис миновал.
— Ну, а теперь, товарищи, в честь нашего любимого отца-командира — ура!
Побросав флаги, вся толпа ринулась ко мне и понесла меня на руках в машину. Мотор уже заведен… Лихой Дзирне элегантно откинувшись назад, одной рукой берется за руль, лихим поворотом проскальзывает через ворота и пускает машину с предельной скоростью.
— До-р-р-р-р-огу, — гудит «паккард» и несется по шоссе…
Свободное копирование
