Сукачев и Боржимов, роковая ночь
Никто не спит в эту ночь. После каждого ураганного огня я иду к командиру полка выяснять положение.
Полковник Томилин лежит на соломе. Перед ним сидит Гургенидзе. Позади их в полумраке теснятся телефонисты и вестовые.
— Противник все время наседает, — говорит Томилин, — то и дело неустойка на фронте, то там, то сям. Резервы растаяли, осталась только полурота 5-й роты. Иван Константинович то и дело ходит восстанавливать положение. Пока что, благодаря этому и с вашей своевременной поддержкой, мы держимся. Но завтра с утра немцы, наверное, обрушатся на нас своей артиллерией и пойдут в атаку.
Трещит телефон…
— А, это вам, — он подает мне телефон.
«С получением сего обеим батареям перейти через Бзуру и выбрать там новые позиции для поддержания пехоты — Тумский»
— Смотрите, господин полковник! Что же вы будете здесь делать без артиллерии? Слушайте, я отправлю 1-ю батарею, а вы поддержите мое ходатайство об оставлении нас при полку, так как без нас вы не продержитесь ни минуты.
Ухожу распорядиться. Наши ждут меня у первого орудия.
— Первая батарея переходит на ту сторону, — сообщаю я им, — наша, вторая, останется при нашем втором полку. Положение тяжелое… С рассветом немцы бросаются в атаку… по ним мы выпустим все оставшиеся снаряды, а потом… Через мост мы уже не перейдем, они засыплют его бомбами. Но Дзаболов нашел брод, и мы спустим в реку все орудия, станем на позицию на другом берегу у того белого столба. Батарею поведет поручик Коркашвили, я останусь последним у этого колеса. И не тужите ни о чем. Вспомните Кольно, Барково — всюду спасал нас Господь. Он и здесь нас не оставит…
— А теперь спите спокойно. Возвращаюсь в штаб полка.
— Опять неустойка, — встречает меня Томилин, сводная рота 1-го полка бросила позицию… Что будем делать, Иван Константинович?
— Ничего не поделаешь. Пойду восстанавливать положение…
— Болигловка, давай набалдашник. А вашу артиллерию прошу по первому зову дать завесу оградительного огня.
Опять телеграмма… Отказано… Артиллерии уходить. Передать снаряды в 3-ю, которая уже стоит на новой позиции.
Снова возвращаюсь в штаб. Иван Константинович уже опять сидит на своем стуле.
— Ерунда все это, паника… Люди изнервничались… Вернул их в рассвета и возвращался в сумерки, так как неприятельская артиллерия стреляла по отдельным всадникам. Все-таки один раз я попался. Меня спешно вызвали днем, и тотчас же два взвода стали охотиться за мной с двух сторон. Обыкновенно я выворачивался, постоянно меняя направление, но тут над моей головой сразу лопнуло два бризанта; раскаленный осколок скользнул по руке, державшей поводья, и струя горячей крови хлынула в сапог выше стремени. Мой конь зашатался и, проскакав несколько шагов, грохнулся мертвый — я едва успел соскочить на землю.
— Вы ранены, ваше высокоблагородие… — трубач подвел мне своего коня.
— Нет, нет, забирай седло и езжай за другим конем, а я добегу пешком.
Трубач недоверчиво, покачал головой: кровь бежит ключом из сапога.
Но нет, это была кровь моего бедного Казачка, которому большой осколок открыл аорту.
Добежав до наблюдательного пункта, я открыл огонь по сменявшейся пехоте и выместил на ней смерть моего коня.
Уже в темноту, на новой кобыле, я подъехал к нашей позиции. Меня ожидала вся батарея и с криком «Ура!» внесла на руках в мою землянку.
В тот вечер нар ожидали письма с Родины… от моей Али, от всех близких… Наш посланец привез от них кучу посылок для всех и, главное, чистое белье. Переодеваясь, мы бегали — как русалки при свете луны — по усыпанному снегом полю.
— Ваше высокоблагородие, вас просит к телефону доктор Брон!
— Доктор! Уже вернулись из Варшавы? Достали все, что нужно? Что? Как? Что вы говорите! Кого привезли? Кто приехал из Тифлиса? Александра Александровна? В Варшаве? Здесь, у вас? Не может быть! Еду сейчас… Трубач! Коня! Крупский, все чистое! Барыня приехала из Тифлиса, она в обозе, ждет меня!
Свободное копирование
