Товарищи и солдаты - 1

Товарищи и солдаты

Последние жаркие дни нашего северного лета… Последняя стрельба. Батареи берутся в передки и располагаются по своим лагерям.

Яркая зелень Военного поля уже вытоптана, но деревья, окаймляющие горизонт, еще ласкают взоры. Позади, словно маяк, торчит «Высокое дерево Арапакозы», по которому мы столько раз брали направление.

— Батареи, стройся влево! На сомкнутые интервалы, направление на Ольгинскую церковь… Равнение направо!

— Песенники, вперед! Вольно! Прошу господ офицеров ко мне!

В нашей, братцы, батарее

Всех на свете веселей —

Кто наводит всех вернее,

Кто стреляет всех быстрей?

Кто, как ветер, в конном строе

На препятствия летит?

— Фейерверкер, ходу вдвое,

Номер крепко усидит!..

Набежит на нас пехота:

— Ну-тка, братцы, с передков…

Лезь теперь, кому охота,

Всем гостинец вам готов!

С поля в лагерь — эй, живее,

Запевала, запевай!

— Имя нашей батареи,

Ну-тка, братцы, угадай!

Рооп уже рядом. Баклунд летит вскачь с последнего взвода, все время осаживая взмыленного коня. Его порыжевшие усы торчат в разные стороны, глаза наливаются кровью.

— Что с ним такое? — замечает Рооп. — Он не в своей тарелке! Баклунд делает еще два или три широких вольта и, наконец, становится рядом. Клочья пены летят от него во все стороны.

— Что с тобою?

— Черт!

— Ты сам сегодня ошалел! Лошадь шла спокойно.

— Дьявол!

— Несется как бешеный, ноги вытянул, как палки, сам сидит на задней луке, как финский пароход, которого труба на… Я хотел сказать: на корме.

— Не зубоскаль, Рооп. Залез на свою лошаденку и издевается над теми, кто каждую минуту рискует сломать шею.

— Какая клячонка, мой милый! У Ваньки конь четырехвершковый, моя еще на полвершка выше.

— Выше-то выше, да бок проели мыши.

— Как так?

— Посмотри на свой маклак. Тот оглядывается:

— Правда, что за притча? Где это он заработал такую ссадину?

— А у тебя пятно на кителе…

— А в рожу не хотите ли?

— Ну, будет: кто рифмы точит, тот в зубы хочет. Ну, а Яльмара я еще проспрягаю.

— Что такое? Как?

— А вот как: в настоящем Backlund, в прошедшем Buck[1], а в остальном…

— Ну, погоди, я тоже подыщу рифму на твою фамилию.

— Господа янаралы, будет вам клевать друг другу очи — вот мы уже в парке… По местам! С передков! Еще раз спасибо вам, дорогие! Выдать всему расчету по фунту ситного.

— Ррррады стараться! Покорнейше благодарим…

На самом деле, что с ним такое? Слыхал, как он хлопнул дверью, когда вошел в комнату?

— Швед он был, шведом и остался. Никак не приведешь его в христианство. Сваливает на лошадь, а сам взбесился…

Перед ужином он все-таки немного успокоился.

— О, черт! Возьми всех и всякого! Понимаешь, отец ни за что не хочет, чтоб я на ней женился.

— Почему?

— Она русская — староверка… Бедный Яльмар!

— Выходит, ты прав. И на него беда пришла. С отцом ему не справиться. Он, пожалуй, и до сих пор держит для него розгу за зеркалом.

У каждого свое горе!

— А у тебя-то что?

— Ах, милый! Разве ты меня поймешь?!

— А что?

— Да у меня двойня!.. C'est affreux…[2]

— Рооп знал два или три слова по-французски и умело пускал их в оборот.

— У кого? У твоей невесты?

— Да нет, у той, другой.

— Ну послушай! Ведь это же свинство… Какой же ты жених после этого? Я и не подозревал, что ты такое животное…

— Ах, милый, но ведь я же не могу… Моя невеста меня понимает. Сразу я жениться не могу, придется еще подождать год или два. Но ведь не могу же я обойтись без женщины…

За дверью стук:

— Можно?

— Ах, Николай Петрович! Какими судьбами?

— Зашел покончить со строительным комитетом… Кондрашов в канцелярии? Я к нему. А что вы поделываете?

— Да вот тут все меня бросают. Заделались женихами!

— А ты что же зеваешь?

— Не слушай его, Николай Петрович, — он тоже жених!

— А, это интересно. На ком же, если не секрет?

— Да у него целых три!

— Ну тогда надо бросать их всех и искать четвертую. Я немного тороплюсь закончить все перед отпуском, да мимоходом заеду на Дудергоф…

— Вот счастливец, — бормочет Рооп, когда за Демидовым затворяется дверь. — Видал ты его Екатерину Александровну?

… По Гатчинскому шоссе вытянулись оба артиллерийских училища. За последним орудием — наша батарея, включенная в состав бригады, приданная на маневр гвардейским стрелкам.

Впереди, как всегда на походе, мы трое. Баклунд все еще не в духе. Рооп предвкушает радостную встречу с невестой… «Она очень яркая блондинка с темными бровями. Ей нравятся мои крошечные бачки. А ты заметил, мой Шейка тоже отпустил себе такие же, только они у него рыжие.

— Это почему? — спрашиваю.

— А мы, — говорит, — завсегда берем с наших офицеров. У вас такие же и у штабс-капитана, и у поручика Баклунда. Теперь, почитай, все наши позапущают такие.

— Вот шарлатаны! Пожалуй, тоже понацепят себе шпоры с цепочками.

— Ничего не поделаешь, милый, — мода! Мода сверху идет. А ты о чем задумался? О вчерашнем?

— Нельзя так горячиться, — говорит Баклунд. — За один выезд сломал четыре дышла.

— Положим, только два… Другие два только треснули, так мы их схватили обоймами. А те сразу же заменили запасными.

— Ну вот, вернемся завтра домой, как только слезем с коней, загнем тебе салазки.

— Ну да, и с проявлением личности, — поддакивает Яльмар. Он уже повеселел.

— Но зато какой великолепный был выезд, — оправдываюсь я. — Влетели враз на позицию и моментально открыли огонь им во фланг, раньше, чем даже пехота. Любо-дорого было смотреть!

— И оглушили командира Семеновского полка Лангофа. Он мне жаловался: до сих пор звенит в ушах!

— Сам виноват, чего он лезет перед дула?

— Все равно, тебе салазок не миновать!

На биваке нас приглашают офицеры Константиновского училища. Встречные юнкера радостно улыбаются — их очаровала наша лихость в строю и задушевная простота вне службы. Теперь к нам записываются только фельдфебели и лучшие по успехам!

В огромном шатре собрания, окруженный своими офицерами, сидит наш старый «Шнапс» — ныне генерал Чернявский — начальник училища. Кругом все знакомые лица офицеров, которых он перетащил за собою из Михайловского: мой отделенный Зворыкин, Чернев, Похвиснев, Деревицкий, мой товарищ Шелковников — мы здесь свои.

В то время как «Михайлоны» все время сохраняют свой удивительный тон и выдержку, здесь «Костопупы», несколько более простоватые, поражают своей дружеской спайкой, которую сумел им привить их «бог», восседающий на Олимпе в центре собрания, в облаках табачного дыма.

— А, Беляев! Славные у тебя офицеры! Да и боевой расчет хоть куда.