Жизнь эмигранта в Москве

XIX. Жизнь эмигранта в Москве

 Первым делом освободившиеся из заключения и тюрем эмигранты должны были хоть немного научиться русскому языку. Конечно, это не было никак организовано, каждый действовал, как мог. Сейчас не стоит описывать, что творилось тогда в России и в Москве, потому что никто этому не поверит. Мы думали, что едем в страну социализма, но как только мы пересекли русскую границу, нас поразили бедные деревенские домишки и собиравшиеся на станциях толпы крестьян в "лаптях", плетеной обуви наподобие наших постолов, с обмотанными только грязными тряпками из мешковины ногами, в сильный мороз. Позже один русский знакомый сказал мне, что лапти все же замечательная обувь, потому что мужик спокойно может идти в них по любой слякоти. Вода и грязь как вошла в них, так и вышла, как только он перешел на сухое место.

 В начале 1922 году уже действовал провозглашенный Лениным "НЭП". Однако 90% магазинов были закрыты. Кое-где частники открыли небольшие лавочки, где продавали все, что придется: чулки, куски материи, колбасу и т.д. Одним словом, мы, привыкшие в Будапеште к нормальным специализированным магазинам, ходили по Москве, будто очутились где-то посреди африканских джунглей.

 В 1922 году, да и много позже, в Москве во всю действовал черная обменная биржа на Ильинке. В 1922 году ввели новые, твердые деньги, "червонцы". Тогда стоимость этих денег равнялась приблизительно 10 довоенным рублям. На Ильинке можно было менять червонцы в любых количествах. Перекупщики давали за них 10 царских золотых рублей и сверх того один бумажный рубль. Операцию, естественно, проводил министр финансов для того, чтобы поднять этим стоимость червонца. Позже когда при Сталине был процесс бывшего комиссара финансов Сокольникова, которого, естественно, осудили за шпионаж, выяснилось, что Госбанк потратил много миллионов рублей для того, чтобы искусственно поддерживать стоимость червонца.

 Бросалось в глаза, что в Москве совсем не было собак, и кошки попадались очень редко. Причина этого была простой: людям самим нечего было есть, не то что держать собак или кошек. Наоборот, мышей и крыс развелось столько, что даже на улице под названием Кузнецкий мост в том доме, где и по сей день находится министерство иностранных дел и который построили американцы в 1905 году, на шестом этаже водились мыши и крысы.

 Позднее мне рассказывал один мой русский друг, Яков Яковлевич Яковлев, который был коренным ленинградцем, что после революции продовольственные склады, которые находились на берегу Невы, были полностью опустошены и поэтому крысам, которые жили там испокон века, было нечего есть. Однажды он ехал в трамвае, как раз тогда когда десятки тысяч крыс оставили пустые склады и одновременно отправились в другое место. Колонна крыс шла через трамвайные пути, и вагоновожатый пришел в такой ужас, что остановил трамвай и ждал, пока эта масса крыс не скрылась.

 В Москве почти не было асфальтированных улиц, мостовые почти везде были вымощены гранитными камнями. Тротуары тоже были настолько плохими, что вечером нельзя было передвигаться, не рискуя сломать ногу. За 15 лет большевики это изменили. Были починены все улицы и гранитные булыжники покрыли асфальтом или бетоном. Автомобилей тогда тоже было почти не видно, несколько обшарпанных машин, которые с грохотом проезжали по улицам, пожалуй, только усиливали печальную картину. Зимой, наоборот, по заснеженным улицам весело проносились прекрасные санные повозки, в которые запрягали замечательных русских ломовых лошадей. Не прошло и 15 лет, как на улицах Москвы больше не видно извозчиков, их вытеснили автомобили.

 В то время самым известным рынком Москвы была Сухаревка. Это была довольно большая площадь, вымощенная булыжниками, где с рук продавали разные вещи. Здесь можно было купить все: от фальшивых французских духов до фальшивого мыла и фальшивых часов. В последнем я убедился на собственном опыте. Я купил кусок розового и выглядевшего вполне прилично мыла. Когда я начал им мыться, то я заметил, что оно очень щиплет глаза, поэтому я его отложил. Когда же через некоторое время я посмотрел мыло, то на нем выступили белые кристаллы, как будто его запорошил снег, все это была сода. Я также купил на рынке часы "Павла Буре". Это была швейцарская фирма, которая поставляла из Швейцарии детали часов, и в Москве из них собирали часы, видимо, для того, чтобы избежать пошлины. Часы казались совсем новыми и на циферблате красовалось название швейцарской фирмы. Эти часы проходили всего несколько дней, и сколько часов они шли, настолько же отставали. Когда я дал их венгерскому часовщику эмигранту по фамилии Шишка, чтобы он их починил, он на другой день принес их назад и сказал, что в этих часах все детали от других, плохих часов, так что починить их нельзя. Сухаревка было таким базаром, как у нас в прежние времена площадь Телеки. Случалось, что кому-то из венгров приглянулся шелковый платок, он начинал его рассматривать, смотреть на свет, и после того, как нашел хорошим и дешевым, покупал. Когда же он дома развертывал сверток, то вместо платка там оказывалась тряпка, которая не стоила и пяти копеек.

 В магазинах ничего нельзя было купить, кроме хлеба и картошки, да и те на карточки. Тогда в России еще существовала пайковая система. Это означало, что все рабочие и служащие получали продукты на месяц на своем рабочем месте (топленое масло, мясо, муку и тому подобное, вплоть до соли). Конечно, паек был таким небольшим, что жить на одном этом было невозможно. Недостающие вещи покупались на Сухаревке. Зимой 1922 года я держал молоко на веревочке за окном: молоко замерзало в алюминиевой тарелке, я проделывал в нем дырочку и на бечевке вывешивал между рам.

 Окна в Москве и в более холодной части России зимой повсюду держат закрытыми, более того замазывают и заделывают все щели, заклеивая их или заделывая замазкой, а там где ее нет, просто бумагой. Окна сделаны так, что в верхнюю часто окна вставлено маленькое окошко (сантиметров так 25), которое можно открыть. Проветривание происходит исключительно через это маленькое окошечко, которое называется "форточка". Никогда раньше мы такого не видели, но в России все дома строились так.

 Мне очень не нравилась совместная жизнь с эмигрантами на Воронцовом поле. Там постоянно проводили собрания, спорили, разбирались во всяких делах и обидах еще по тюрьме. Поэтому не прошло и месяца, как я стал искать возможности освободиться от этого. Я поговорил с Белой Куном, и он посоветовал мне поехать в Ленинград преподавателем в тамошнюю военную школу, которую организовали для венгерских военнопленных. В Ленинграде легче и решить жилищный вопрос. Я отправился туда, чтобы посмотреть, и провел там три-четыре дня. За это время я поговорил с преподавателями и с одним из руководителей школы, бывшим майором генерального штаба по имени Дюла Капитань, и также со слушателями. Они сказали мне, что не стоит приезжать сюда, потому что школа испытывает большие трудности и по всей вероятности ее скоро закроют.

Все время, пока я был в Ленинграде, я ночевал там, потому что военная школа была одновременно и общежитием для учившихся там солдат. Мне дали кровать без матраца в таком крыле, в котором не было отопления. Ночью я много раз просыпался от того, что от холода у меня стучали зубы. Таким образом, я вернулся из Ленинграда без какого-либо результата, если не считать результатом то, что я основательно простыл и вскоре заболел.

 Когда обмененных эмигрантов стало много, в один прекрасный день появился Рудольф Гарашин (которого никто из нас никогда не знал и который сейчас посол Венгерской Народной Республики в Монголии) и объявил, что с завтрашнего дня для эмигрантов вводится обязательная военная подготовка, которую будет вести он. Большинство эмигрантов и в самом деле согласились, и каждый день после обеда во дворе слышались команды "Направо, налево, шагом марш, стой" и тому подобные. Большинство эмигрантов до этого никогда не служили в армии и с полной серьезностью отнеслись к этой подготовке. Я, конечно, в ней не участвовал, с меня достаточно было трех лет, которые я провел в окопах, но я часто с улыбкой наблюдал, как Лайош Мадьяр и другие серьезно вышагивают по двору.