Обмен. Дорога в Россию - 1

XVI. Обмен. Дорога в Россию

 Перед обменом нашу группу направили из Ваца в Будапешт в пересыльную тюрьму. Здесь мы ждали, пока соберут и отправят группу. Там однажды ко мне камеру пришел брадобрей, который отбывал предварительное заключение. Бритье заключенных происходило так, что брадобрей заходил в камеру, а сопровождающий его охранник оставался снаружи, ожидая, пока тот кончит работу. Этот брадобрей увидел, что на моей табличке написано др. Сабадош. Он спросил, не адвокат ли я. Когда я ответил утвердительно, он задал вопрос, какой срок может получить человек, попавшийся на том, что хотел сбыть лом золота. На это я ответил, чтобы рассказал откровенно, чего он хочет, потому что на такие загадки ответить трудно. На это он сказал, что он тот самый человек, который украл коллекцию золотых табакерок князя Виндишгретца, которые князь, страстный коллекционер табакерок, получил в подарок от венгерского короля, от наследника престола, от турецкого султана, от императора Вильгельма и других. Он выломал бриллианты, а табакерки разломал, однако когда попытался сбыть эти куски, попался. Конечно, на суде он намерен все отрицать.

 31 октября 1921 года нас доставили в главную комендатуру, там у нас взяли отпечатки пальцев и на каждого выписали т. н. "билет-удостоверение", которое заменяло заграничный паспорт и в котором мы должны были подписать по-венгерски и по-немецки, что в случае если обмен по какой-либо причине не состоится, то мы просим вернуть нас в Венгрию.

 Группу для обмена составляли в пересылочной тюрьме. Перед отправлением всем было разрешено свидание с родственниками. Венгерские контрреволюционные буржуа не могли отказать себе в удовольствии, чтобы в последний раз не приковать нас, узников, друг к другу. Так мы отправились на вокзал и с вокзала в особых вагонах под усиленной охраной жандармов. Все мы отправились в путь с мыслью, что все же пробил час освобождения.

 В вагоне, в котором находился я, с нами был один парнишка, которого звали Гашпар, это была его фамилия, он входил в отряд по приведение в исполнение приговоров группы Черни. Его приговорили к 15 годам, так как по молодости (ему еще не было 18 лет) его нельзя было приговорить к смертной казни. Этот молодой парнишка был единственным из нашей группы, кто в лицо назвал жандармов оскорбительными прозвищами и всячески издевался, так что мы, старшие, должны были вмешиваться, чтобы как-то успокоить жандармов.

 До Чехии мы ехали спокойно. Однако в Чехии однажды ночью мы проснулись от того, что наши вагоны перегоняют туда-сюда. Утром мы узнали, что из-за забастовки железнодорожников в Чехии иди в Саксонии нас отказались везти дальше и отправили назад в Венгрию. Можно себе представить, какими глазами смотрели жандармы на мальчишку Гашпара и какова была бы его судьба, если бы Пали Хайду и другие не начали упрашивать жандармов, чтобы те не обращали внимание на этого мальчишку, которого не стоит принимать всерьез, потому что он сам не знает, что несет.

 Итак, едва мы отправились на встречу свободе, как через несколько дней вновь очутились в пересыльной тюрьме.

 Фрида Гардош жила в Вене в эмиграции у своей сестры, Марии Гардош Пинтер. Она поддерживала постоянную связь с венгерскими руководителями венской эмиграции. От них она узнала, что меня включили во второй транспорт, а также точный день отправления. Так что когда мы отправились из Будапешта, Фрида Гардош также отправилась из Вены в Ригу, так как обмен между советскими и венгерскими представителями должны был произойти там. Фрида Гардош познакомилась с дочерью профессора университета Шимони, которая была женой католического священника-расстриги и которая, как и она, хотела встретить своего мужа еще в пути.

 После того, как нас вернули в тюрьму, нас поместили в особом отделении, по два-три человека в камере. Прошло несколько недель, а нас все не отправляли. Большинство впало в полное отчаяние, что теперь будет. Но все же мы наконец отправились, где-то во второй половине декабря. Наручники оставались на нас почти до Саксонии, чехи тоже их не сняли. Только в Саксонии, когда нас передали тамошней полиции, мы освободились от наручников. Так мы доехали до Кёнигсберга, где ждали отправки несколько сотен бывших русских военнопленных. Кроме военнопленных, там были русские женщины, которые оставили родину с венгерскими или австрийскими пленными, а теперь опять хотели вернуться в Россию. В Кёнигсберге нас погрузили на пароход, который назывался, если я хорошо запомнил, "Амон". Это судно 40 лет перевозило лошадей и коров и было отбраковано как отслужившее срок. Теперь же немцы вновь начали его использовать. В по обе стороны длинного трюма была брошена солома, а в середине оставлен узкий проход. Я просто не мог там находиться, потому что стоило мне прилечь, как я начинал ощущать такую страшную вонь, что должен был встать и выйти на палубу. Можно себе представить, какие запахи впитали в себя эти доски за 40 лет.

 Мы все боялись морской болезни. Один "умник" сказал мне, что если я не хочу заболеть морской болезнью, то я не должен ничего есть. Я его послушался. С тех пор я знаю, что как раз наоборот, лекарством от морской болезни служит то, что человек все время ест и пьет во время плавания.

 Сначала морской болезнью заболели самые слабые. Их рвало друг на друга. На судне почти не было обслуги, и уборкой никто не занимался. К тому же мы сразу же попали в бурю, так что почти не было никого, кто не заболел бы морской болезнью. У меня желудок был совершенно пуст, так что не было, чем рвать, но от качания то в одну, то в другую сторону меня начинало так мутить, что я думал, что из меня просто выйдет наружу желудок. Но я отделался тем, что почти половину дня меня рвало желчью. Наконец мы все же прибыли в Ригу.

 Уже в Советском Союзе я прочитал в газете "Берлинер Тагеблат", что на обратном пути этот пароход попал в бурю и затонул.