Тюрьма в Ваце - 5

 Пока я не попал в больницу, туда почти никогда не удавалось попасть политическим. Эта возможность встреч до тех пор существовала исключительно для уголовников.

 По тюремным правилам личные данные каждого вновь поступающего заключенного заносились в больнице в особую книгу, куда записывался и его вес. Эти данные я писал на основании судебных приговоров, и оттуда я мог узнать также, кто политический, а кто уголовник. В книге, которая хранилась у врача, я делал рядом с именем политических заключенных небольшой знак. Отсюда я узнавал, был ли просивший приема у врача политическим. Постепенно я принимал в больницу уголовников только в случае очень серьезной болезни. Уголовники позже жаловались в министерстве, что я превратил больницу в коммунистический клуб. Позже мне рассказал об этом сам главный врач.

 Однажды к врачу привели Ференца Янчика, который во время Советской республики был главным руководителем будапештского Красного креста. Директор тюрьмы заковал Янчика в кандалы, отчего через два дня его запястья сильно распухли. Единственное, что мог для него сделать главный врач - добиться того, что на три дня кандалы сняли.

 Темный карцер и камера для закованных в кандалы помещалась между первым этажом и подвалом, и имела свою собственную охрану. Мне и др. Пайжу врач прописал больничное питание, что означало, что ежедневно мы получали сверх питание стакан молока и большой стакан вина. Свое вино я не пил, а обычно отдавал караульному штрафного отделения, который с благодарностью его принимал. За это я однажды попросил заковать меня в кандалы для пробы. Когда начальник штрафного отделения куда-то отлучился, он пришел за мной и действительно заковал. Я пробыл в кандалах не больше пяти минут, и с меня было довольно. Заковывание в кандалы происходит следующим образом: арестованного сажают на пол, на подстеленное одеяло, сначала заковывают ноги, но предварительно их как следуют вытягивают. Потом кандалы закрывают на тесно соединенные запястья и, наконец, закованные руки соединяют с закованными ногами. Адское ощущение. Охранник сказал, что редко, кто выдерживает более двух часов и не обделывается при этом. Если закованные теряет сознание, его обливают ледяной водой, чтобы привести в чувство. Начальник караула обычно лично проверяет, с должной ли строгостью заковали наказанного. За мое вино надзиратель иногда не так строго соблюдал правила при заковывании политических.

 По сравнению с этим мои кандалы в тюрьме в Надьканиже кажутся детской игрушкой.

 В тюрьме Ваца отбывал наказание и Антал Мошойго, один из старых руководителей венгерского рабочего движения, склонный к синдикализму. Пал Хайду попросил меня показать Мошойго врачу. Я попросил д-ра Пайжа основательно осмотреть его. Мошойго взяли в больницу, и через несколько дней Пайж сказал мне о том, что у Мошойго серьезное заболевание сердца, и болезнь зашла так далеко, что он может умереть в любую минуту. Мошойго долго голодал в тюрьме, и несколько дней больничного питания пошли ему на пользу. Интересно заметить здесь, что после того, как его обменяли, Мошойго в Москве, несмотря на свое плохое сердце, перенес сыпной тиф и выздоровел, и даже женился. Его женой стала Гизелла Адлер, об избиении которой после падения Советской республики писал Андор Габор в своих "Письмах из Вены".

 Когда в тюрьме Ваца получили необходимые для операций новые инструменты, доктор Пайж начал делать легкие операции. Главврач больницы не мог видеть крови, поэтому я должен был ассистировать при нескольких операциях аппендицита.

 Я уже упоминал, что освободили одну из небольших палат больницы, и в эту камеру поместили меня вместе с доктором Пайжом. Для уборки, приема молока и обеда к нам приставили одного заключенного, бывшего мастера одного из заводов на улице Ваци, которого после падения диктатуры осудили на пять лет за изнасилование. Он также жил в одной камере с нами. Пайж не ел больничной пищи, он всегда питался из получаемых из дома посылок, а всю его еда приходилась на долю этого заключенного. Последний быстро так поправился, что отрастил себе брюхо, как у банкира. Пайж только пил молоко и вино. Через некоторое время мне стал очень подозрителен этот арестованный. Я спросил у Пайжа, не кажется ли ему, что молоко имеет несколько странный запах. С этого момента он тоже стал наблюдать и спросил у главного надзирателя, откуда мы получаем такое вонючее молоко. Главный надзиратель обычно находился в тюремной аптеке и оттуда через небольшое окошко мог видеть расположенную перед аптекой кухню, где готовились лекарства. Он заметил, что прикрепленный к нам заключенный выпивает часть молока и разбавляет его потом водой из бака, постоянно кипевшего на малом огне в кухне. В этом баке кипятили использованные бутылочки от лекарств и другую посуду. Этой грязной водой он разбавлял наше молоко. Главный надзиратель немедленно вошел в камеру, разбросал его кровать, заставил раздеться и устроил ему полный "шмон" (обыск). Так он нашел украденное у доктора Пайжа белье и даже деньги, У доктора Пайжа всегда были деньги, чтобы покупать газеты. Конечно, это было запрещено, но ему прощалось. На другой день нашего денщика выгнали и определили на полевые работы, от чего скоро он стал таки стройным, что когда он однажды пришел на врачебный прием, я едва его узнал.