В это время я подружилась с одной из моих одноклассниц, Людой Рачицкой. Мне нравился ее спокойный, почти флегматичный характер и ее охотное подчинение моим настроениям и желаниям. Она была маленькая, худенькая, с серовато-синими выпуклыми глазами и неподвижными, ничего не отражавшими чертами лица, но довольно миловидная и с красивою, затейливою прической темных волос. Ее присутствие действовало на меня успокоительно, в чем я тогда нуждалась.
Люда узнала, что имя моего исчезнувшего героя Виталий Шкалев, и что он перешел в натурный класс, который находился на другом этаже и далеко от нашего.
– Он наверное очень увлекся новою работою. Первый раз пишет с натуры. Его считают очень способным учеником, одним из самых талантливых, – сказала мне Люда, ничего не подозревая.
Появился он в нашем коридоре во время перерыва только после Рождества. Я сразу почувствовала, что он пришел сюда ради меня. Взгляды, которыми мы обменялись были откровенней, горячей. Раз, проходя мимо меня, как обыкновенно для моральной поддержки со своим товарищем, он громко, с усилием преодолевая смущение, отчеканил:
– Я думаю, что эта барышня самая интересная в нашей школе.
Видно было, что эту фразу и как он ее скажет и где, он обдумал заранее.
В конце года, как всегда, у нас была выставка. Я стояла и рассматривала портрет, получивший первый разряд.
– Как вам нравится эта работа? – спросил меня, подходя вместе с Шкалевым, его товарищ.
По моему, хорошо: рисунок четкий, соотношение тоже правильное – есть форма, выступает, – стараясь скрыть охватившее меня волнение, ответила я.
– А мне не нравится, – сказал Шкалев, тона сладенькие, розово-голубенькие, как у бумажного Херувимчика на Рождественской елке. Ваш портрет, по моему, лучше: тона глубокие, сочные и как вылеплен. Как это вы его написали?
– Да никак, само собой, случайно вышло, – ответила я.
– Вот это правда! Когда само собой получается – тогда и хорошо. Когда не мы, а что-то другое, какая то несознаваемая наша сила действует вместо нас, а мы только подчиняемся ей и передаем, тогда все, как вы сказали и выходит хорошо, – говорил Шкалев в то время, как его товарищ незаметно испарился.
Мы продолжали разговаривать о живописи. На эту тему он, по-видимому, мог без стеснения и с интересом говорить.
– Вы будете летом в Киеве? – спросил он, уже освоившись и меняя тему разговора.
– Нет, я через три дня уезжаю в деревню.
– Неужели? – испуганно глянув на меня, сказал он, – а я надеялся что мы с вами будем летом ходить на этюды. Поняв что его планы разрушаются и что меня скоро не будет, он, решившись, тревожно спросил.
– А что вы делаете сегодня вечером?
– Да ничего особенного. Мои все собираются в театр, но я не пойду, – ответила я.
– Вы были когда-либо в ботаническом саду?
– Нет, не была.
– Хотите пойдем туда сегодня вечером?
– Да, но я слыхала, что этот сад закрыт для публики.
– Я знаю один тайный проход. Там чудесно. Пойдемте, – уговаривал он меня.
– Хорошо, пойдем, это действительно должно быть интересно, – согласилась я, скрывая свою радость.
Вернувшись домой, я сказала тете:
– У меня что-то немножко голова болит. Лучше я сегодня в театр не поеду.
Свободное копирование
