Вскоре мы узнали, что полки Волынский, Литовский и Преображенский перешли на сторону революционеров. Это поразило нас несказанно. Государственная Дума отказалась исполнить приказ Государя, требующий ее роспуска, и 12-го марта приняла власть на себя.
«Вот уже четыре дня, как я не была в школе. А натюрморт, который мы теперь пишем, очень мне нравится; на фоне темно зеленой бархатной драпировки белая, из гипса голова Христа в терновом венце, освещенная зеленым огоньком горящей лампадки. Красота! Пойду сегодня в школу. Все люди ходят, трамваи тоже идут, магазины открыты, чего я буду сидеть?»
Так размышляя, я подошла к окну и, отдернув занавеску, посмотрела на улицу. По нашей Таврической улице, в направлении ко дворцу бежали люди, торопясь перегоняя друг друга с напряженно устремленными вперед глазами, будто что-то необыкновенное и страшное видели впереди. Накинув в передней на ходу пальто, я сбежала вниз.
Люди все так же бежали мимо. Ничего впереди не было видно, сзади тоже ничего: ни флагов, ни плакатов, ни выстрелов.
– Куда это все бегут? – спросила я первого попавшегося.
– Государь, Государь… и не окончив, он, задыхаясь, побежал дальше.
– Что такое случилось? – спросила я другого. В ответ этот только рукой махнул, указывая вперед.
Наконец, какая-то женщина мне ответила.
– Государь отрекся! Нет больше царя!
Охваченная непонятным мне чувством, я бросилась бежать вслед за другими.
По мере приближения ко Дворцу, толпа становилась все гуще и гуще и скоро стало трудно пробираться дальше. Дойдя до площади перед дворцом, я остановилась Все стояли, упорно глядя на здание дворца, кого-то или чего-то ожидая. Около меня две маленькие сгорбленные старушки, всхлипывая, приговаривали:
– Царица Небесная, Матерь Божия! Смилуйся над нами. Остались мы, как сироты горемычные, без царя, без отца нашего. Слыханное ли дело, без головы, без хозяина, да в такое-то время! А все революционеры, нехристи окаянные, душу дьяволу, немцу продали…
Поодаль какая-то женщина, наклонившись вперед и закрыв лицо платком, вздрагивала всем телом, стараясь подавить, душившее ее рыдание. Слышались вздохи, сморкания, некоторые крестились. Толпа стояла молча, слегка колышась, как поле с опущенными колосьями, по которому волнами пробегал ветер, предвестник наступающей грозы.
Никто из Думы не вышел, никто ничего не сказал. Я долго стояла, но ничего не дождавшись, отправилась домой.
По дороге встретила одну соученицу из моей школы. Я ее знала только по виду. Радостно возбужденная, она подбежала ко мне.
– Вы слышали Керенского? – спросила она.
– Нет, не слышала, – ответила я, удивляясь ее энтузиазму.
– Жаль, вы непременно должны его услышать. Ах! Как он говорит, как говорит!… Вдохновенно, артистически! Вот это человек, как раз то, что нам теперь нужно! Да и вообще он… Душка! – вдруг взвизгнула она. – Вы знаете, я принадлежу к семье, которая всегда была революционно настроенная, – добавила она, поясняя свое увлечение, – наконец-то мы дождались русской революции, великой, бескровной!!
Через несколько дней мы узнали подробности отречения Государя и плакали, тронутые его последними словами: «Да поможет Бог России!»
Свободное копирование
