Каждый год для рабочих из села и дворовых у нас устраивались дожинки. Вечером того дня, когда с полей снимали последние рожь и пшеницу, перед крыльцом нашего дома устанавливались столы с закусками: солеными огурцами, холодным мясом, салом, творогом, хлебом. С винокурного завода привозили две огромные бочки неочищенного, пахнущего сивухою девяностоградусного спирта и помещали их у конца стола.
С крыльца нашего дома можно было видеть как приближались из далека к усадьбе в розовой пыли, поднятой топотом многочисленных ног, большая толпа рабочих. Впереди, потупя глаза, шла в венке из колосьев ржи, пшеницы и полевых цветов самая красивая и успешная в работе девка.
– «Ой, дожинки паноньку, дожинки,
Дай же нам и паноньку горилки.
Мы дожали твоего житонька в Божий час,
А теперо, паноньку, частуй нас»…
– звонко и протяжно разносилась по полям эта песня, составленная Ромейками специально для дожинок.
Мы с папой и управляющими выходили на крыльцо их встречать. Папа снимал с головы девицы венок, смущенно целовал ее в лоб, давал золотую пятирублевку, благодарил всех за работу и уносил венок в дом. Неревич стоя у бочек, начинал наливать в стаканы спирт и подавать их подходящим рабочим. Притворно морщась и покрякивая, они тут же опорожняли их. Закусив у столов, опять подходили, и опять – сколько кто мог и хотел.
Некоторые женщины, смеясь и стыдливо прикрывая рот рукавами рубашек, тоже подходили.
Начинала играть музыка: со всей силы колотили в барабан и две скрипки, визжа и скрипя, следовали ему. Подвыпив, начинали танцевать… Бабы и девки бегали парами в круг, напевая и подпрыгивая в такт музыке и также в такт подпрыгивали и хлюпали под рубашками их, ничем не стянутые, груди.
После них на расчищенном кругу танцевали в присядку казачка более ловкие парни. Становилось весело, слышался смех и визг баб. А так как русскому человеку, подвыпивши, хочется развернуться и показать свою силушку и волюшку, то в ход часто пускались кулаки. Такими кулачными угощениями некоторые парни иногда заканчивали дожинки.
Обыкновенно, посмотрев немного, как все из нас, я уходила на другую сторону дома и, сев на ступеньки веранды, смотрела с грустью на потухавшее за дальним лесом небо.
Мимо пробежала, раскрасневшись, Настка горничная. Увидев меня, заколебавшись вернулась.
– Барышня, что я вам скажу. Только никому не говорите. Боже сохрани, а то, как паныч узнает, поколотит меня.
– Что такое? – с любопытством спросила я.
– Я бачила, на собственные очи бачила. Вот теперечко! Як панычи Володя и Андрюша тискали и целовали за ганком Одарку (девку принесшую венок), она бесстыжая, только смеется.
– Что ты врешь, Настка, подвыпила там на дожинках, так тебе и померещилось, – сказала я.
– До что вы, барышня, я подвыпила! Один только килишек, чуть пригубила. Не хочете, не верьте. Але ж я, ей Богу, правду говорю, – твердила убегая Настка.
«Вот тебе раз», удивлялась я, «хороши же, хороши! Все-таки, такого я никак не ожидала, и это Володя, Володя! Так вот какие у них секреты».
Свободное копирование
