Через три месяца в Одессе демонстрировалась "Шинель", и мой сыпной тиф вместе с похоронами сестры разлетелся, как дым.
Состоялся серьезный разговор, а те из сослуживцев, с которыми я дружил, хоть и в шутку, но довольно чувствительно меня отлупили. Снова пришлось пострадать за искусство.
Через некоторое время я все-таки оставил спокойную жизнь и перешел на Одесскую кинофабрику. Стал ассистентом А. П. Довженко, который начинал ставить "Арсенал".
О работе с Довженко невозможно рассказать бегло. Это предмет особый - оставляю его на будущее.
После работы с Довженко я стал режиссером, поставил несколько короткометражек и даже одну большую картину, не выпущенную, впрочем, на экран ввиду ее "упадочничества", как было сказано в акте правления "ВУФКУ" - тогдашнего Украин-фильма.
Однако же все мои блуждания в театре и кинематографе в актерском и режиссерском качестве становились для меня все менее и менее интересными.
Не удовлетворяла участь говорить чьи-то слова, передавать чьи-то мысли, в то время как тысячи вещей, которые мне самому хотелось высказать, оставались при мне.
Меня "распирало" от интереснейших, как мне казалось, историй, которые совершенно необходимо рассказать всем. Мне хотелось передать свои мысли, свои взгляды. И только это казалось важным. Я думал, что могу сказать нечто такое, чего никто другой не скажет. Независимо от того, было это заблуждением или нет, я этого страстно хотел.
Ни в качестве режиссера, ни в качестве актера я этого достичь не мог.
Был, правда, предо мной пример - человек, который сочетал в себе и режиссера и писателя, - Довженко.
Но он представлял собой феномен - это была личность неповторимая не только по силе таланта, по особости своеобразного мышления, но и потому, что Довженко был и философом, и писателем, и кинорежиссером одновременно. Все эти качества переплетались, сливались в нем. Его видение мира было совершенно особым, и ни один художник не мог повторить Довженко. Он был уникален, единственен. Я начал писать рассказы, но кинематографическая отрава ужасно мешала.
Незаметно для самого себя я стал кинематографистом - не мог уже думать иначе, как кинематографическими образами. Все, о чем хотелось писать, непроизвольно приобретало экранную форму.
Но кроме этой причины, толкавшей меня на тернистый путь сценариста, была и другая.
Множество молодых литераторов, как и я, начали понимать, какие огромные возможности скрыты в новом виде литературы - кинодраматургии. Ведь кинематограф, в сущности говоря, вошел в современное человеческое общество как неотделимая часть его духовной жизни. Трудно сказать, что больше теперь влияет на человека - книжная полка или экран.
А выразительные средства кинематографа, его эмоциональная сила, на мой взгляд и по мнению моих единомышленников, несоизмеримы с прозой или наивными условностями театра.
Итак, непоправимое свершилось - я стал на всю жизнь сценаристом.
Свободное копирование
