16.02.1944
Ленинград (С.-Петербург), Ленинградская, Россия
16 февраля, среда, 12.30 – Желябова Читаю старые номера «Знамени» за 1937 год. Любопытные странички из неловко скроенного утопического романа Кида о Японо-американской войне. Читая эти любопытные странички, с печалью думаю о маме: не с кем поделиться, некому прочесть, а это бы доставило ей такое колоссальное удовольствие… Подтверждение ее теорий об энтропии – о разнице количества тепловой энергии, переносимой ею в область психики. Мама всегда утверждала, что энергия психическая является разновидностью энергии электрической или лучистой. Количество, отпущенное на долю человека, предельно – у одного больше, у другого меньше, но количество не безгранично. Нужно беречь и умножать его, ибо вокруг богатого энергией человека возникают сонмы людей-паразитов, грабителей, спекулянтов, вампиров. Они утягивают эту энергию к себе – так, как можно красть электричество, причем в большинстве случаев кражи эти идут впустую: они обескровливают «богатого» и не насыщают «бедного». Истощение же мирового запаса психической энергии несомненно. Радиоактивные источники существуют – надо их только открыть. Надо также добиваться способов аккумулирования, улавливания психической энергии в момент смерти – или впадания в старчество – больших людей мира. Обо всем этом мы говорили с мамой много и подробно – в радостной и чистой атмосфере Дома, где были книги, цветы, ее молодость и ее любовь. Мне очень жаль, что в 1937 году я не знала об этой книге, о романе, о страничках Кида. Мне очень жаль, что я не прочла этих страничек маме: в 37-м году было хорошо, она была здорова, верила в жизнь, в меня, в будущее. Верила и Вам, мой милый спутник. Мне вообще почти не с кем говорить – так говорить, когда в процессе речи складывается творческий процесс мышления, когда говоришь, громко думая, поправляя себя, наталкиваясь на новое, делая открытия, отдавая себя и пополняя себя. Именно так мне не с кем говорить о политике – в ее широком, историко-экономическом аспекте. Так я говорила с братом, с этой живой политической и экономической энциклопедией. Не с кем мне так – кроме Гнедич – говорить и о природе, о литературе, о музыке, о Петербурге. Да. Одиночество теперь большое. Настоящее. Физического одиночества я сейчас не боюсь. Чтобы не почувствовать то, другое, настоящее, не ощутить его до конца. Катастроф не надо. Как и всегда – умно, холодно и неизвестно для чего – берегу себя. Нынче еду к М.С., потом домой, где ночую. Завтра снова здесь. Дом на Радищева опять для меня пустыня, необжитость, безразличие – чужое. 836 Этим же числом – 16 февраля 1944 г. – датированы стихи Гнедич, обращенные к Островской: Из поэмы К ** Пан Корчак – музы Мадригала немы – Я пышных слов не стану подбирать – Давно пора бы в некую поэму Мне это имя польское вписать. Оно подходит под любую тему. Причем вообще – какая благодать Чертить и строить – не по долгу службы – Слова и рифмы для Октавы Дружбы… А что же дальше? Дальше – тишина, Тригорского задумчивые чащи, Тоска, ингерманландская весна, Дворец Фелицы, меж дерев сквозящий, И злая брага чистого вина, И хмель беседы – пьяной, настоящей – Такой беседы, чтобы вся до дна Душа, и дурь, и молодость видна! <…> Что впереди – какой предскажет бес? Какие сдвиги и какие встречи? Про то сказал повеса из повес: «Иных уж нет, а те – далече!» Но солнце мира, синева небес, Быть может, все залижет и залечит? Быть может, даже мы – холостяки – Избавимся от приступов тоски? И будем, никого не укоряя И позабыв про всякую беду, Каких-нибудь «двенадцать фунтов рая» Спокойно нянчить где-нибудь в саду. Пан Корчак – друг! Того и Вам желаю – А я – ну я, пожалуй что, уйду. Простите, милый, пьяному гусару
20.05.2026 в 22:08
|
Свободное копирование
