Епархиальное училище - 13

А мама в это время тоже переживала, у неё были свои неприятности. Что произошло - не знаю, но к маме все стали относиться холодно. А прислуга Катерина, чувствуя настроение хозяев, просто преследовала маму. И только за то, что один раз мама сделала ей какое-то замечание, эта баба начала травить меня. Стоило мне появиться на кухне, Катерина ядовито начинала: "Ааа, барыня пришла! Что барыня прикажете делать?". Конечно, я не стала заходить на кухню и, таким образом, лишилась обедов (я говорила, что мы, дети, обедали на кухне, кому как вздумается). Есть я стала урывками и всухомятку. Ни маме, никому в доме я об этом не говорила.

А мама расхварывалась. У неё на бедре образовался большой карбункул. Лежит мама, одинокая, в полутёмной спальне, и вокруг неё стена отчуждения. Мать зовёт меня посидеть около неё. И я сижу, и она выспрашивает меня, что там про неё говорят. Всё это мне тяжко, непереносимо. Я не хочу ничего узнавать и, тем более, передавать. Мне и жалко маму, и в то же время я малодушно страшусь того, чтоб не оказаться вместе с ней в том кругу отчуждения. И оставить я её не могу, потому что, хотя и неосознанно, я чувствую, что это будет предательство, и в то же время меня не оставляет мысль: как хорошо быть в кругу благополучных, преуспевающих людей, в данном случае в кругу Смирновых. Правда, добрее всех была тётя Катя. Она всё-таки заботилась о маме, вызвала к ней фельдшера. Он вскрыл нарыв, и мать начала поправляться.

Теперь, вспоминая это, я думаю, что просто мы надоели Смирновым, а дяде, возможно, казалось и обременительным кормить три рта, хотя мама и Костя (он жил на пашне) зарабатывали свой кусок хлеба.

Когда мама поправилась, ей представилась возможность поступить в просвирни, и мы переехали от Смирновых на квартиру к крестьянину. Квартира была бесплатная - от церкви. Пятистенный двухэтажный дом, внизу жили хозяева, вверху поселились мы. Помещение - маленькая комната и крохотная кухня. Странно, но в этом крестьянском доме из нашей комнаты был ход на балкончик. Вот на этом-то балкончике я и провела столь печальное для меня лето. Мы ушли из богатого, зажиточного, шумного и весёлого дома, и, хотя и обрели угол, где можно было жить, но по существу были бездомны: так всё вокруг нас было пусто. Это было возвращение в бедность.

Мама, наверное, была рада независимости. Она пекла свои просфоры и хлопотала с обедом. Наводила так любимую ею чистоту в доме. Костя тоже, наверное, был рад свободе и досугу. Он с утра, насвистывая, уходил один на речку Локтёвку удить и к обеду приносил большую снизку (прут, а на нём нанизаны рыбы) пескарей и чебаков. Рыбные блюда всё лето преобладали в нашем меню.

Я была рада возможности не ходить на игры и на купание, чтоб не видеть Нюру и не терзаться ревностью и завистью к этой девочке, так жестоко разбившей мою радостную и счастливую жизнь. И в то же время я тяжело переживала отторжение от счастливой, весёлой и обеспеченной жизни Смирновых (так мне казалось тогда).