Мыютинские Постниковы - 14

Наступил 1910 год. Все мы были в сборе, все жили вместе: дядя Володя, тетя Фина, Леля, я, Алеша, жили с нами и моя родная мать с Костей, Натюк, Матвеич, Палагея, работник. В эту зиму гостила у нас тетя Клавдия из Усятска, родная сестра тети Фины. Прошло Рождество, святки, мясоед. Наступила масленица, но дома было невесело: сал болеть дядя Володя. Сильно располневший с синюшным лицом он страдал тяжелой одышкой. Предполагали, что у него ранний порок сердца и здоровье катастрофически ухудшалось. Наступил Великий пост. Дядя уже не мог отправлять службы. Он слабел и опухал. Дом находился в тяжелой тревоге. Я не помню, но представляю, в каком горе и тяжкой заботе были все. Подходила уже страстная неделя. Леля с подругами, как прежде, готовили гирлянду и плащаницу. У дяди Володи началась водянка. Каждый день приходил друг-фельдшер Алексей Власьевич, облегчал страдания дяди. Несколько раз ездили в Онгудай за доктором. Но все уже было поздно. Помню, 30 марта с утра дяде стало совсем плохо. Он лежал в гостиной на кровати, поставленной для него. Плачущая тетя Фина начала нас всех сзывать к нему. Почувствовав себя плохо, он попросил всех к себе проститься и благословить нас. Я удивляюсь теперь, вспоминая это, силе духа и религиозной убежденности дяди.

Мы все окружили кровать дяди и подходили для прощания. Задыхаясь, слабым движением он осенил крестным знаменем Лелю, меня, Алексея, Костю. Сцена была душераздирающая. Нас, детей, сразу увели из комнаты. А потом через какое-то время в доме послышались вопли и причитания. Потом ударили в колокол. И над селом поплыл траурный колокольный  перезвон. Это церковь извещала прихожан, что умер ее пастырь - отец Владимир.  Взволнованная всем виденным, я выбежала на террасу. Там прижавшись лицом к столбику крыльца, безутешно рыдал отец диакон Чевалков. А по селу по мосту и переходом через реку Мыюту бежали к нашему дому люди. Так же, как и при смерти папы, во все концы Алтая полетели верховые нарочные с вестью о Мыютинской беде.

На следующий день к вечеру приехали Борисовы из Черного Ануя. Я видела их приезд. Тетя Елена с дядей приехали в экипаже, а Вера и Агнюша верхами. Приехал дядя Сергей из Макарьевска. Приехал дедушка Андрей из Усятска. Приехало много священников. А в день похорон приехало много прихожан из сел и деревень, в которых служил дядя Володя.

Я не знаю, как хватило сил у тети Фины пережить все эти печальные встречи с родными. Каждый приезжает, и с каждым горестные объятья, плач и причитания.

Но горе горем, а нужно жить: нужно разместить, накормить всех, нужно соблюдать все обычаи и обряды, положенные в таких случаях. Кто-то нам, близким, сшил траурную одежду. На тете Фине, на Леле, на маме и даже на мне черные платья с белой полосой на подоле, на голове черные платки. Все родственницы женщины в глубоком трауре, т.е. все в черном. Через три дня хоронили дядю Володю. Гирлянду, что готовили на плащаницу, положили ему. Похорон я не помню. Помню только, что в церкви при отпевании я была на попечении Агнюши Борисовой. Она держала меня за руку и прикладывала мне надушенный платок  к носу, т.к. в церкви был тяжелый воздух, тронутый тленом.

Схоронили дядю Володю в церковной ограде перед алтарем, т.е. с восточной стороны церкви как полагалось хоронить священников. Поминальный обед продолжался до вечера, так много было на похоронах народу. И вот настали печальные дни. Через неделю наступила Пасха, но это был самый грустный праздник в жизни. Я-то маленькая была, и как-то все прошло стороной. Опять я играла. Спустив длинное траурное платье, я завязывала его рукава как пояс и очень довольная ходила "в длинной юбке", которая била меня по пятам. Тетя же Фина рассказывала мне, уже взрослой, что в то время она с горя была как безумная. Ничего не могла делать, ни о чем думать, и только бессмысленно сидела и рвала тряпки на половики.

30 марта 1910 года умер мой дорогой крестный отец дядя Володя. Умер самый добрый и любимый человек в нашей родне. Было ему всего 42 года. По рассказам Веры, мамы, Агнии все дети в родне обожали дядю Володю. Его приезд был праздником как для взрослых, так и для детворы. Затевались им  шумные игры. Сделав страшные глаза, он носился за ребятами по комнате и, визжа от ужаса и восторга, дети убегали от него. Вечером обычно для гостей стелили постели в столовой или гостиной на полу, и дядя  катался в этой постели, облепленный визжащими от восторга ребятишками. Я не помню его сердитым. Он был воплощением доброты. С тетей Финой они жили душа в душу. Тетя Фина овдовела в 37 лет. Позднее мы спрашивали: почему она вновь не вышла замуж? Ее милые голубые глаза становились печальными и она с тяжелым вздохом говорила: "Разве я могла своего Володичку променять на кого-нибудь?"" Так она до конца жизни оставалась его памяти.

Со смертью дяди вся жизнь семьи рушилась. В судьбах всех совершился поворот на все 180 градусов. Отразилась эта смерть и на моей судьбе. Лелю дядя отправлял учиться в Томское епархиальное училище. Но Леле учение не пошло, она скучала вдали от родного рома и под конец заболела. Испуганные родители взяли ее домой, и так она осталась дома без образования, учась только рукоделию и домоводству. Меня же дядя мечтал учить. Он говорил: "Ну, уж Нинушку-то я в Томск не отправлю. Она у меня будет учиться в Бийской гимназии. Устроим ее у Парасковьи Николаевны Бобровой. Там она будет как дома. Да и навещать будем почаще. Бийск-то ведь близок - не Томск". Со смертью дяди все рухнуло.

Такова была жизнь священника и его семьи. Пока он жив - все хорошо. Есть дом, есть достаток. Жизнь идет крепко, размеренно, спокойно. Со смертью же его все рушится: нет дома, нет средств к жизни. Нужно что-то делать, как-то приспосабливаться. Пенсий нет (примером тому мама). А если и есть, то она мизерна. Тетя Фина после 15 лет служения дяди в сане священника-миссионера получала пенсию 3 рубля в месяц.