Верный друг - 4

Полученный от Розенберга образец радиовзрывателя был высоко оценен нашими специалистами на Родине. По их ходатайству было быстро принято постановление Совета Министров СССР о создании специального КБ для дальнейшей разработки устройства и о срочном налаживании его производства. О значении «рождественского подарка» Розенберга свидетельствуют и появившиеся после окончания войны в американской печати сообщения о том, что из всех видов военной техники, созданных в период Второй мировой войны, радиовзрыватель по своему значению уступает лишь атомной бомбе, и на его разработку и создание Соединенными Штатами было затрачено около 1 миллиарда долларов.

Наши специалисты значительно усовершенствовали американский образец радиовзрывателя. С помощью такого усовершенствованного советского радиовзрывателя 1 мая 1969 г., на высоте около 20 км в районе около г. Свердловска был сбит вторгшийся на советскую территорию американский самолет-шпион «Локхид У-2», пилотируемый летчиком Г. Пауэрсом. (После этого инцидента правительство Эйзенхауэра, ранее добивавшееся принятия закона «О свободе полетов на больших высотах» (Freedom of the sky), перестало об этом говорить).

Юлиус Розенберг очень ответственно относился к своей разведывательной деятельности. Он неоднократно говорил мне, что помогая советскому народу, хотя и не прямо, а косвенно, он сам участвует в борьбе против своего злейшего врага — фашизма. Это доставляло ему истинное удовлетворение. Юлиус никогда не горячился, внимательно выслушивал меня. Как правило, после некоторой паузы он высказывал мне свой замечания. Часто соглашался с моими предложениями, но иногда вносил в них какие-то коррективы, так как лучше знал положение на своей работе и вообще в стране, а самое главное, психологию, нравы и обычаи американцев. Как правило, его замечания были разумными, и я соглашался с ними.

За свою многолетнюю активную разведывательную деятельность мне пришлось работать с 17 агентами-иностранцами, с каждым из которых мне удалось установить и поддерживать хорошие человеческие отношения. Но самыми близкими и доверительными были мои отношения с Юлиусом Розенбергом, отличающиеся уважением и откровенностью.

Так же как и с другими источниками, чтобы установить хорошие отношения, я на первых встречах с Юлиусом ненавязчиво, правдиво и, по возможности, интересно рассказывал ему о своей жизни. Я полагал, что такое мое поведение вызовет у него ответную реакцию — откровенность за откровенность. Скоро я почувствовал, что не ошибся. Юлиус был доброжелателен, откровенен, легко сходился с людьми. Между нами быстро сложились хорошие товарищеские отношения. Мы хорошо понимали друг друга — оба мы выросли и воспитывались в малообеспеченных рабочих семьях, были с ранних лет приучены к физическому труду. Нас сближало сходное отношение ко многим жизненным проблемам, единое понимание моральных категорий добра и зла, общие критерии оценки хорошего и плохого. И он, и я подходили ко многим проблемам с классовых позиций: для нас полезно и хорошо было только то, что приносит пользу трудовому народу.

Я был на пять лет старше Юлиуса. Оба мы после окончания средней школы поступили в технические институты и получили специальность радиоинженеров. Получив диплом, Юлиус сразу же начал работать по специальности. Я же до встречи с ним занимался разведкой, но радиотехнику не забывал. Поэтому, когда мы встречались и обсуждали устройство и действие новейшей военной техники, я понимал почти все, о чем говорил мне мой друг. Мы всегда начинали наши беседы с обсуждения хода войны, осуждали лукавую политику Англии и США.

Юлиус был очень скромен во всем. Ему было свойственно полное равнодушие — и даже пренебрежение — к вещам, деньгам, приобретательству, накопительству. В ресторане он неизменно отказывался от дорогих блюд, вин, старался заказать что-нибудь подешевле. Он одевался очень скромно, непритязательно, что выделяло его даже на фоне его достаточно скромных товарищей. Юлиус неизменно отказывался от предлагаемого мной скромного вознаграждения. Я оплачивал только его расходы на транспорт и на угощение друзей, которые составляли порядка 25 долларов в месяц. И даже эти деньги мне удавалось уговорить его принять лишь после долгих убеждений.

Оба мы были точными, обязательными и дисциплинированными людьми. За все время работы с Юлиусом я не помню случая, чтобы он хоть немного опоздал или вообще не пришел на назначенную встречу.

Юлиус отличался хорошим здоровьем, но в начале каждого лета его около месяца мучила сенная лихорадка, вызывавшая раздражение носоглотки. Он страдал от сильного насморка, у него краснели и слезились глаза. В этот период нам приходилось даже несколько увеличивать интервалы между встречами, чтобы дать ему полностью оправиться.

Юлиус был близок мне по своим взглядам. В нем сочетались приверженность социалистическим идеям, восторженный идеализм молодости, полное отсутствие эгоизма, стремления к личному обогащению. Еще в ранней юности он активно включался в общественную деятельность, дававшую выход его социальному темпераменту и присущему многим американцам его поколения чувству социальной вовлеченности.

Юлиуса живо интересовало все, касающееся жизни простых людей в СССР. Он подробно расспрашивал меня о моих родителях, о том, как я рос и воспитывался, где учился, как начал свою трудовую жизнь… За личными обстоятельствами моей жизни он пытался разглядеть и понять жизнь людей далекой страны, представить ее. Он подробно расспрашивал меня о детских садах и школах, пионерских, комсомольских, партийных и профсоюзных организациях. А я, в свою очередь, благодаря ему подробнее узнавал о жизни простых американцев.

Юлиус иногда приходил на многотысячные митинги в Нью-Йорке, на которых выступали посланцы СССР. Сильное впечатление произвело на него выступление на одном из таких митингов известного советского писателя Ильи Эренбурга. Тогда Юлиус сказал: «Представьте себе! Страстные и убедительные слова вашего талантливого писателя о необходимости быстрейшего открытия США и Англией второго фронта в Европе произвели на всех такое сильное впечатление, что после окончания выступления все присутствующие — а их было около 20 тысяч — встали и долго аплодировали. Конечно, антивоенный пафос Эренбурга не тронул сердца капиталистов. Ведь война приносила им миллиардные прибыли: чем дольше она продолжается, тем лучше для них!».

Мой американский друг всегда обсуждал со мной ход войны, радовался победам Красной Армии, которая в то время начала быстро изгонять оккупантов из пределов Родины. Но эти победы он воспринимал «со слезами на глазах» и болью в сердце. Бывало, он с грустью восклицал: «Сколько миллионов простых людей ни за что гибнут на полях сражений! Какие огромные разрушения принесла война советскому народу!» И тут же добавлял: «И перед лицом гибели миллионов людей правительства США и Англии проводят вероломную политику затягивания открытия второго фронта в Европе».

Юлиус не раз восхищался смелостью и героизмом партизан, наносящих фашистским оккупантам ощутимые потери за линией фронта в Советском Союзе, а также в Югославии, Франции, Италии, Греции и других странах, оккупированных фашистской Германией. Иногда в такие моменты он восклицал: «Как партизаны, особенно женщины, могут по несколько месяцев во время долгой русской зимы с ее сильными морозами и снежными заносами жить и спать в лесах?! Это для меня непостижимо».

Однажды Юлиус сказал: «Александр, ведь моих друзей и меня тоже можно считать партизанами, помогающими Советскому Союзу и его Красной Армии громить фашизм». «Конечно», — согласился я.

Во время первых встреч со мной Юлиус всегда интересовался, что известно о судьбе родителей Генри, живших в Одессе, оккупированной фашистами. Ведь Генри не раз высказывал ему свои опасения о том, что фашистские оккупанты могли уничтожить их как евреев. И как же он был рад услышать полученное нами сообщение о том, что родители Генри были своевременно эвакуированы в Сибирь, в город Барнаул.

Часто Юлиус рассказывал мне о своей семейной жизни, жене и сыне. Он восхищался и гордился своей женой, говорил, что о лучшей не мог и мечтать, а сына, любил беззаветно. Говоря о своих родных, Юлиус весь преображался, в глазах его появлялся особый блеск, а все лицо его светилось радостью. Вообще на встречах, предназначенных только для бесед, Юлиус был готов говорить со мной часами. Мне тоже было интересно и полезно разговаривать с таким приятным собеседником. Но законы конспирации жестоки: чем больше проводится времени с агентов, тем больше была вероятность обнаружения нас противником — ФБР. Поэтому я ограничивал время наших бесед полутора часами.

Несколько раз Юлиус мне говорил: «Встречи и беседы с Вами, — это для меня счастливейшие минуты. Вы — единственный, с кем я могу поговорить по душам, поделиться всем, что во мне накопилось, и я вижу, что Вы тоже откровенны со мной. Особенно мне интересны Ваши рассказы о том, как жили и работали простые советские люди в 1920-е — 1930-е годы, каких успехов они добились в развитии экономики, науки и образования, стремясь превратить свою социалистическую родину в передовое промышленно развитое государство, и как они сейчас защищают отечество».