3. Дорога за океан
Согласно легенде, одобренной руководством, я не должен был говорить моим родным, что еду в США. Поэтому родителям по приезде из Батуми я сказал, что меня командируют во Владивосток и что часть моей зарплаты будет переводиться им. Последние дни перед командировкой я был очень занят по работе и домой приходил около полуночи. По утрам мать и отец во время завтрака все время сидели за столом около меня, интересовались, что мне нужно приготовить к отъезду. Мама сама сшила мне сатиновую рубашку оранжевого цвета, сказала, что рубашка получилась «хоть куда». Все вещи, которые я взял с собой, уместились в один небольшой чемодан.
Поезд из Москвы во Владивосток отправлялся с Ярославского вокзала в 16.00. В день отъезда я на работу не пошел. Мать и отец все время не отходили от меня. Бабушка с дедушкой тоже суетились. Дед с завистью говорил: «Вот, доможил, куда едешь. На край света. Возьми меня с собой». В тот день мы долго обедали — часа два. Дед пил вино. Отцу недавно сделали операцию на кишечнике, и врачи запретили ему принимать спиртное. Однако разговор как-то не клеился. Родители казались подавлены, у матери все время наворачивались слезы.
Время от времени заходили соседи по дому, чтобы попрощаться, пожелать счастливой дороги и успеха на новом месте работы. В два часа дня я тепло попрощался с плачущей мамой, с дедушкой, бабушкой и сестрами Тасей и Аней. Братья Борис и Геннадий были на работе. Отец решил проводить меня до заставы Ильича.
Я шел с отцом по заснеженному 12-му Рабочему переулку и Рабочей улице. День был пасмурный. На отце была поношенная шапка-ушанка, старое зимнее пальто, какого-то непонятного из-за своей заношенности цвета — не то серого, не то черного. Его бороду и усы покрыл иней. Лицо у него осунулось, он выглядел больным, только серые глаза оставались лучистыми и подвижными.
Я был одет по-осеннему, во все новое: серая шляпа, черное пальто, темно-серый костюм, на ногах начищенные черные полуботинки, а на руках — черные кожаные перчатки. Наша одежда резко контрастировала, и я неожиданно заметил, что на это обращали внимание прохожие. Мне стало стыдно.
— Папа, ты бы купил себе новое пальто и шапку.
Отец замахал руками:
— Что ты, сынок! Пальто и шапка еще хорошие, не рваные, и я их поношу еще годка два-три. Разве можно такие хорошие вещи выбрасывать?
Тогда я понял, что отец и я — представители разных поколений, разных взглядов на жизнь и что мои замечания и возражения не изменят образа жизни и привычек отца, приобретенных им в течение 50 лет.
Мы дошли до заставы Ильича. Приближался мой трамвай. И тогда отец сказал мне свои последние слова, которые я запомнил на всю жизнь: «Работай, Шура, хорошо, чтобы мне с матерью не было стыдно за тебя. До свидания, сынок, может быть, больше не увидимся. Бойся немца, я его знаю». Мы крепко обнялись и расцеловались. Я поднялся в почти пустой трамвай и стал на задней площадке последнего вагона. Трамвай сделал полукруг на площади и, громыхая колесами по рельсам, стал быстро набирать скорость, а я все смотрел сквозь стекло на сиротливую, согбенную фигуру отца.
Слова, сказанные отцом при расставании, оказались пророческими, через полгода Германия напала на Советский Союз, а в сентябре 1942 г. отец умер, и мне его увидеть больше не пришлось.
Свободное копирование
