Наставники - 6

Обилие стереотипов, связанных с сопрано, может соперничать с богатством расхожих мнений о библиотекарях и свекровях: нас, всех до единой, без конца обзывают дивами и примадоннами, а ведь ни то ни другое слово изначально не имело отрицательного окраса. Оказывается, мы эгоистичны, требовательны и привередливы. Пьем только шведскую родниковую воду безо льда, охлажденную ровно до шестидесяти семи градусов и исключительно из бокалов «Лалик»; если вода охлаждена до шестидесяти восьми градусов, мы просто-напросто отказываемся выступать. Мы названиваем нашим менеджерам с задних сидений лимузинов, чтобы они перезвонили нашим водителям и попросили их отрегулировать кондиционер. Мы непременно носим шарфики, предпочтительно от Эрме, Гуччи и Лоро Пьяна. Говорим мы высокими голосами, а-ля Джулия Чайлд[1], с «континентальным» акцентом — или вообще не говорим, но пишем в маленьких блокнотиках; особо продвинутые стучат по клавиатурам крошечных ноутбуков или органайзеров, которые совмещают в себе функции мобильного телефона, айпода, наладонника и цифрового фотоаппарата. Мы путешествуем в сопровождении ассистентов, так что нам не приходится самим беседовать с портье и стюардессами (прекрасный способ избежать пяти тысяч ненужных фраз), портного, парикмахера и — сама недавно видела у одного очень известного тенора — личного шляпного мастера. Перед представлением мы едим только углеводы, никаких яблок и любых провоцирующих газы овощей, или же, напротив, — только белки и яблоки, дабы избежать образования мокроты. Мы как огня боимся томатных соусов и острой пищи — вдруг изжога! — и даже не помышляем о том, чтобы есть после семи вечера: не дай бог, пища двинется обратно (крещусь десять раз сперва на католический, затем на православный манер при одной только мысли об этом).

Мы пьем все без лактозы, с низким содержанием соды, на основе сои и без кофеина. Мы не употребляем спиртное перед представлением, поскольку оно сушит горло. Мы просим своих секретарей заранее позвонить в гостиницу и убедиться, что в номере не один, а два увлажнителя воздуха, включенных минимум за двадцать четыре часа до нашего прибытия. Мы со школы ни разу не брали в руки собственный багаж, потому что боимся повредить спину. Мы носим высокие каблуки и тщательно ухаживаем за волосами, которые вытягиваем утюжками, начесываем и красим (минимум в три цвета) и срезаем под ноль перед репетицией. Некоторые из нас чувствуют себя голыми без накладных ресниц, а иные и вовсе не позволят ни одному человеку во всем театре взглянуть на себя. Мы не слишком дружелюбны с коллегами, особенно с певицами того же тембра — то есть соперницами. Я пропустила какой-то из предрассудков? Поверьте, все это я слышала собственными ушами, а вот подтверждение едва ли встречала. Мне куда чаще попадаются благородные женщины, которые рады поделиться своими знаниями.

Первой на моем пути была Рената Скотто, любезно согласившаяся дать мне частный урок дома у Беверли накануне своего мастер-класса в Джуллиарде. Она положила передо мной ноты и попросила четко следовать им, не делая ничего лишнего. «Просто пойте то, что велел вам петь композитор», — наставляла она. Скотто знаменита именно своим артистизмом, и я полагала, она сосредоточит внимание на театральности, а не на музыкальности, но я ошиблась. Ко всему прочему, она оказалась человеком прямолинейным и мудрым. Беседуя со мной после занятия, она посоветовала: «Заведите детей». Я тогда была еще очень молода и даже не задумывалась о детях. Рената рассказала, что после рождения сына стала гораздо спокойнее относиться к пению. «Я больше не живу и не умираю на сцене, — пояснила она. — В моей жизни есть кое-что поважнее».

Я познакомилась с Джоан Сазерленд, когда ждала первого ребенка. (Прилежная ученица, я, разумеется, последовала совету Скотто.) Я пела в Женеве — дебютировала в «Так поступают все женщины», — и мой импресарио Мерл Хаббард отвез меня в горное шале, где живут Сазерленд и ее муж, дирижер Ричард Бониндж. О такой встрече мечтает каждый любитель оперы. Темно-зеленые стены гостиной Бонинджей были увешаны рисунками и вышивкой: в антрактах, на гастролях, в ожидании репетиций Сазерленд всегда вышивала, такое у нее хобби. Ну а Бониндж оказался страстным коллекционером; он собрал невероятное количество рукописных нот, в том числе первые издания забытых опер Массне[2], которые вытащил нам показать. Улучив момент, я задала Джоан несколько профессиональных вопросов; больше всего меня интересовало, как она берет такие высокие ноты. Она объяснила, что знает, где они находятся: не спереди, а скорее в задней части черепа; выпевая их, она как будто поднимается в стратосферу. Еще она уверила, что ничуть не скучает по сцене, а самое большое счастье для нее — общение с внуками. «Обязательно заведите детей, как только вам захочется. Не ждите. Пройдут годы, выступления забудутся, а свое дитя вы все так же будете любить», — горячо советовала она.

С Мэрилин Хорн[3] мы дружим с тех самых пор, как вместе спели в «Призраках Версаля» Джона Корильяно. Мне нравятся ее здравомыслие и простота. Она всегда говорит то, что думает. Однажды после репетиции я отвела ее в сторонку и сообщила, что меня пригласили петь Норму[4]. Глядя мне в глаза, Мэрилин произнесла: «Ну уж нет! Поверь мне, это будет ошибкой». Разумеется, она была совершенно права.

С Джоан Сазерленд я тоже посоветовалась по этому поводу. «Не то чтобы эта партия тебе не под силу, — сказала она, — просто она невероятно длинная. Она требует недюжинной выдержки». Хотя я вечно работала на износ и легко могла взяться за несколько ролей одновременно, инстинкт самосохранения не позволял мне принимать предложения, которые могли повредить голосу.

В том, что касается репертуара, Мэрилин была бесценной советчицей. Мы собирались вместе записать альбом и даже начали репетировать, но обе заболели во время других, не связанных с этим проектом записей, и звукозаписывающая компания дала нам от ворот поворот. Мэрилин необычайно отзывчивый человек — они с Фредерикой фон Штаде[5] очень помогали мне в тяжелые времена. Певицы, если на то пошло, разговаривают не только о музыке.