Одна жизнь - 158

 Был у нас в группе парень Генка Смирнов, он великолепно рисовал, то есть дар Божий. И вот забавлялись мы таким образом, ну вот, когда к экзаменам готовились особенно, а готовились в институте, как правило, в какой-то пустой аудитории. Когда надоедало читать лекции, готовиться - ну, давайте играть в разгадки. Значит, Генка брал мел, подходил к доске и рисовал нос. Один нос. И мы должны были сказать, чей это нос. И как вот он нарисовал нос, хор голосов кричал: "Гришки Розина". Точно! Он рисовал нос, там кричали: "Вовки Василенко". Хе-хе! Вот, он просто блестяще рисовал. А почерк-то мой, вы знаете, жуткий был и когда я сделал дипломный проект, начертил всё, нужно было подписывать. Вот Геннаха мне помогал подписывать, и бабуля мне подписывала - все буквы, цифры там с черновика... Я не рисовал, потому что это было бы ужасно.

 Ну, какие ещё были эпизоды, о которых стоит что-то рассказывать? Много разных было... Мы жили очень весело: голодно, холодно... В институте вот первый год - первый год, второй уже, по-моему, был - не было отопления. Мы на всех занятиях сидели в шубах и в шапках. В пальто, вернее, и в шапках, в перчатках, потому что была температура около нуля, чернила замерзали. Ну, почти у всех были авторучки, только не шариковые, тогда ещё не было шариковых, а с чернилами, но, поскольку они были в кармане, потом - в руке, они не успевали замерзать. А вот уже на третьем или на четвёртом - не помню, в каком это году - ну, наверное, через год, уже отопление пустили, уже было тепло в институте, нормально, вот.

 Столовой в институте не было, был буфет. В буфете можно было перекусить. Но после вот этой реформы появились какие-то продукты и в магазинах. Помню даже сардельки - мы всё время покупали сардельки домой. То есть можно было: и колбаска появилась, и сыр, и консервы какие-то - до этого всё было по карточкам... Хлеб без всякой нормы стал, вот...

 Вот я рассказывал, что мы с Василенко вместе питались. У нас дома по очереди готовили - а он работал на кафедре физики ещё, там зарабатывал денежки какие-то и занимался фотографией. У него там была фотокомната под лестницей, где он проявлял и всё такое. Там была плитка, на которой мы иногда варили супчик какой-нибудь. Вот, однажды мы поставили суп варить, ушли на лекцию, забыли про этот суп, и уборщица тётя Саша, пожилая уже женщина, заглядывает и говорит: "Володя, Володя, у тебя там горит чего-то!" И он вспомнил, что там у него *, бросился туда бежать - а там уже всё: плитку закоротило, слава Богу, она перегорела без всяких последствий, каша наша вся вылезла, всё сгорело кастрюля прогорела. Слава Богу, пожара не было... Вонища! Вот каша горела на плитке, но ничего не загорелось, слава Богу.

 Ну, что ещё там было в институте такого, о чём стоит рассказывать? Ну разыгрывали друг друга, любили розыгрыши. Расскажу такую историю: однажды по болезни какого-то преподавателя у нас каких-то лекций два часа не было, неважно, какой. Ну, никуда же не пойдешь - чего там два часа делать? А Гришка Розин был в спортивном руководстве института - он в баскетбол играл, в волейбол играл... Мы ему говорим: "Ну, что будем делать-то два часа?". И кто-то тут предложил: "Давайте бокс! Гриш, принеси перчатки боксёрские!" Гришка сбегал, принёс боксёрские перчатки, две пары. Ну, и мы одели перчатки, начали боксировать. А поскольку у меня была практика в этом деле ещё по Тобольску, я рассказывал. что у нас там тренер был, учил, и у меня какие-то навыки сохранились, во всяком случае, главный навык сохранился - вкладывать вес своего тела в удар. Не просто рукой, а вкладывать вес своего тела, поэтому у меня удары были очень, очень сильные. Я мог ударом свалить с ног человека, даже здорового, большого.

 Вот. Принесли перчатки. Ну вот, там начали друг с другом, туда-сюда. Я говорю: "Давайте я!". Одел перчатки. "Ну, кто хочет со мной?". Значит, Веня Харитонов: "Давай?" - "Давай!" Начали мы с ним боксировать, а он не умел это делать, не умел защищаться, но ростом он был с меня и немножко поплотнее меня, крупный. Ирочка и Юра его очень хорошо знают, Вова тоже очень хорошо его знает, Харитонова, потому что мы когда жили в Волжском, мы всегда все праздники вместе встречали, друг к другу ездили встречать праздники разные - он в Волгограде жил...

 И вот мы начали с Венькой боксировать. Я ему говорю: "Грудь защищай!". Ну, в какой-то момент, в общем, мне это боксирование надоело, я ему сделал удар, хороший удар в солнечное сплетение. Он потерял сознание, упал на парту. Девчонки бросились к нему... Я говорю: "Да ничего, это я ему в солнечное сплетение ударил - я его предупреждал: защищай солнечное сплетение - а он не защитил". Ну, через несколько секунд, минуту, может, он оклемался, снял перчатки, сказал, что больше не хочет. Ну, потом мы с ним час это вспоминали. Потом ещё с кем-то я боксировал... Ну, короче говоря, в нашей группе никто со мной сладить не мог. Это так, без хвастовства. Даже Гришка Розин. Он вообще немножко побоксировал и говорит: "Пошёл ты на фиг, не хочу с тобой боксировать - ты очень сильно бьёшь". А Гришка Розин был тоже фронтовик, танкист, прошёл фронт... Погиб по-глупому... Господи, как он погиб по-глупому! Это уже он погиб недавно, по-моему, в 90-е годы, лет десять тому назад, наверное: пошёл на похороны... на поминки одного из наших ребят, который умер, из института - зимой это дело было. И оттуда не вернулся. Все видели, как он уходил - а он не вернулся. В милицию, в розыск - не вернулся. Обнаружили его труп, когда начал таять снег, в сугробе. Что произошло? Галя, жена, вдова так и не знает: то ли он потерял сознание, то ли по пьянке упал, то ли кто-то его ударил... В общем - всё. Вот так Гриша погиб, так ужасно жизнь его закончилась. Отличный парень был... Вот, из всей нашей компании я один живой. По-моему, ещё Саша Попов жив, но наши пути с Сашей разошлись, он после окончания института стал другим человеком, нехорошим. Что там повлияло - то ли жена его, то ли что - я не знаю. Даже Василенко мне на него жаловался, как они вместе в Омске работали, он потом мне рассказывал, что Сашка совсем другим стал. А я вот... При такой дружбе - один маленький факт: вот попали мы в Волжский работать, а он там работал в Волжском, Сашка, руководил *...терпе. Ну мы с ним встретились, и он меня - я жил в общежитии какое-то время, пока семью не забрал, пока вот вас не забрал, ребят: Лёху, Ирочку, бабулю пока не забрал из Черкесска - они же в Черкеске были - и он ни разу меня даже к себе домой не пригласил! Хотя в институте он, можно сказать, дневал и ночевал у нас. Ну, во всяком случае, когда мы собирались, по праздникам или просто по вечерам, он всегда был в нашей компании - а тут даже не пригласил. Ну, хрен с ним. Потом мы вместе работали в *...терпе, и было какое-то отчуждение. В общем, вот так бывает. Вот...

 Итак, значит, закончил я в пятидесятом году институт. Отметили выпускным вечером очень хорошо, и разъехались кто куда. Я попал, значит, по распределению в Оренбург, хотя намечали меня в Днепропетровск, на шинный завод. Я в Москве проходил практику дипломную на шинном заводе. Распределили меня на предварилке в Днепропетровск, на строящийся завод, а при самом распределении приехал какой-то замминистра по кадрам... ну, когда он мою анкету увидал, то решил, что моё место - там, куда ссылали. В Оренбург. Так я оказался в Оренбурге... А через год приехала бабуля с Ирочкой, а ещё через год родился Лёха. Значит, вот 1950-й - я туда приехал, в 1951-м - бабуля с Ирочкой, а в 1952-м родился Лёха. Вот и началась рабочая жизнь в Оренбурге... Ну, вот я на этом на сегодня закончу. Сейчас себе запишу, что дорассказал до Оренбурга, и в следующий раз буду уже рассказывать об Оренбурге. Вот так.