Одна жизнь - 95

  Наверное, месяц уже прошёл... Да, должен сказать интересную вещь. И так прошёл весь апрель. К маю вот этот узкий проезд к нам, вот в этот клин, удалось расширить. Там шли бои, но удалось расширить, немцев потеснить. Дорога перестала простреливаться, во-первых, во-вторых, высохла дорога - было сухо - и с продовольствием письма сразу привезли, целую кучу писем - это праздник, каждое письмо - это праздник. Надо сказать, что я маме писал чуть ли не каждый день. На чём писал? Значит, иногда в полк приезжал военторг. В этом военторге можно было купить так называемые секретки - это лист бумаги, с одной стороны он был линованный, а с другой стороны, было место для адреса и так далее. Марок никаких не надо было - переписка с фронтовиками бесплатная. Кроме того, там можно было купить карандаш, они стоили там какие-то копейки, поэтому я покупал - деньги-то не на что тратить, а каждый месяц я получал двадцать три рубля. Ну, вот, когда военторг приезжал, и нас по одному туда пускали, если всё было спокойно, можно было купить пачку папирос, "Казбек", например, он стоил три рубля пятнадцать копеек, "Беломорканал" стоил два рубля двадцать копеек. Можно было купить там одеколон даже. Вот, флакон одеколона покупали для того, чтобы лицо хотя бы утром протереть. Мыло можно было купить, но не всегда, не всегда было мыло, вот... Но мы настолько уже привыкли жить без мыла, что жалко было тратить деньги на мыло. Ну, глупые, конечно, были. Так вот, я покупал эти самые секретки или просто тетрадку, и там лист вырываешь, с одной стороны пишешь письмо, потом свёртываешь в виде треугольника и, когда приходит почтальон, ему отдаёшь - на треугольнике на этом пишешь адрес, приходит почтальон, он приносит письма и забирает написанные письма. Вот, я маме почти каждый день писал. И довольно часто получал от неё письма, правда, иногда с задержками приходило сразу два-три письма. Кроме того, мне писали ещё Соня Фатеева, Валя Новикова, Севка Робертов, в общем, от кого-то я ещё - у меня есть дневничок, я там записывал, от кого когда получил письмо. Там, на этом дневничке, наше расположение, наша пушка нарисована, вот эта деревня Рисавы (местонахождение - здесь. ММ) и отмечены дни, когда особенно "жарко" было, не от солнца, а от стрельбы.

  Так вот, однажды к нам на позицию пришёл начальник артиллерии полка - очень интересный парень, я не знаю - лет тридцать ему, наверное, было. У него фамилия была - Капитан. Когда мы пришли в полк, у него и звание было капитан, но за это время ему присвоили звание майора, поэтому он был майор Капитан. Майор - по званию, Капитан - по фамилии. Судя по его говору, он был украинец. И он очень матерился, но матерился не на нас, а просто так - к каждой фразе у него матюжки шли, и каждый матюжок оканчивался словом "нехай". Вот он: "тра-та-та-та-та, нэхай вашу мать, нехай". И вот он пришёл однажды - он посещал нас - и он пришёл... ну, приполз посмотреть, как мы тут расположены, в каком состоянии пушка, в каком состоянии прицел, в каком состоянии снаряды, наше личное орудие... оружие. И говорит... он такой, с юмором был - и говорит:

  - Вы, вообще, зачем сюда пришли, тра-та-та-та-та, нехай?

   Мы ему говорим:

  - Товарищ капитан, - или, там когда уже майором был, - воевать!

  - А чего же вы не воюете?

  - Как, вот, приказа нет. Вот, ждём... мечтаем о наступлении. Когда в наступление-то перейдём?

  - А, чего захотели! Не волнуйтесь - ещё навоюетесь! Ну, вот вам приказ: сегодня ночью выпустить по противнику шестьдесят снарядов!

  - Есть, товарищ Капитан!

  Всё. Ночью. А у каждой основной огневой позиции были запасные позиции, ну, на расстоянии там примерно двести-триста метров от основной позиции. Да вот, я вначале там сказал, что вторая наша пушка стояла метрах в трёхстах от нас - нет, наверное, в полукилометре, потому что вот где-то посередине между нами была запасная позиция. Значит, мы ночью выкатывали туда пушку, приносили шестьдесят снарядов, готовили их, и дальше я вставал к пушке, заряжающий вставал к пушке, снаряды были подготовлены. Шестьдесят снарядов - это максимум полторы минуты стрельбы, потому что не прицельный огонь. Он только успевал... Там у пушки вертикальный замок - он клиновой вертикальный, он такой... он выбрасывает гильзу, и после выстрела затвор открывается, оттуда вылетает гильза, и затвор готов для принятия нового патрона, снаряда следующего, поэтому всё зависит от ловкости заряжающего. Заряжающий был хороший, натренировался. И, я повожу стволом слева направо, вверх-вниз и "пах-пах-пах-пах-пах-пах", последний снаряд выпустили, станины свели - и бегом на свою основную позицию. Через пять-шесть минут немец начинает по этому месту долбать: и миномётами, и из тяжёлых - стопятимиллиметровой, стодвадцатимиллиметровой - пушек из своего тыла бьёт по этому месту, но нас уже там нет. А задержаться там - это смертельно, потому что немцам хватало пять-шесть минут для того, чтобы по звуку и по вспышкам определить место, откуда стреляют, и они тут же начинали по этому месту долбать. Поэтому, нужно было в течение пяти-шести минут - лучше пяти - успеть выпустить эти снаряды и убраться бегом на свою позицию, залечь в блиндаже и уже пережидать, когда окончится этот налёт. Налёт мог продолжаться десять-пятнадцать минут.

  И вот так было несколько раз. Однажды принесли нам дивизионную газету, или армейскую - неважно, в общем, местную газету, нашу военную газету, то ли армейскую, то ли дивизионную... Нет, наверное, скорее всего, дивизионную принесли, и там заметочка, что "артиллеристы противотанковой истребительной батареи 612-го стрелкового полка прицельным огнём подожгли, взорвали склад артиллерийских снарядов у немцев". Это мы, значит, взорвали. Может и взорвали - хрен его знает. Мы стреляли, я стрелял - я ж стрелок, наводчик, я же стрелял, снаряды мои - где-то, наверное, за три-четыре километра падали, даже разрывов нам не слышно было и, может быть, там, куда-нибудь и попали. Но, тем не менее, вот такие заметки появлялись, вот.