Одна жизнь - 9

  001_A_002_2008_03_14.mp3 (1:08:32)

  Сегодня 9 апреля 2008 года. Я хочу вернуться немножко назад и кое-что рассказать о своей детской, так скажем, жизни в Москве. Я уже говорил, что я учился в школе, что моими друзьями были Вовка Микоян, Юрка Карпов, которые оба погибли на войне, я уже это говорил. А вот в том доме, где я жил, у меня были друзья: сосед по лестничной клетке Миша Коршунов и Борис Ксенофонтов - Боря, с которым мы были знакомы еще по 1-му Дому Советов, о котором я рассказывал в самом начале. Он был на год старше меня и тем не менее мы с ним там жили на одном этаже. Он жил с мамой, потому что отец его умер к тому времени. А отец его был управляющий делами Совнаркома СССР. Это его, наконец, спасло; и маму Бориса, и Бориса - от репрессий тридцатых годов. Один эпизод хочу рассказать, о котором я узнал только от своей мамы и от мамы Бориса. Вот не могу вспомнить, как звали маму Бориса, но точно помню, что отчество у нее было Филипповна. А имя не могу вспомнить. Так вот, когда мне было полтора года, мы жили вместе с семьёй Ксенофонтовых вместе на даче где-то в Малаховке. У Бориса был старший брат. Он, к сожалению, тоже умер, мальчишкой еще. Но тогда, когда мне было полтора года - ему уже было, наверное, лет шесть-семь. Так вот, на меня там напали гуси, свалили меня и стали щипать. И неизвестно, чем бы это кончилось, если б не вот этот брат Бориса - я даже не помню его имени. Он разогнал этих гусей; схватил хворостину, разогнал этих гусей, и меня, плачущего, рыдающего, в синяках там, где они меня пощипали, он, значит, привел домой. Вот, спас меня от гусей.

  Потом мы вместе с Борисом уже, вот, в тридцать первом или в тридцатом году, в конце тридцатого года, переехали вот в этот самый Дом правительства, "Дом на набережной". Борис так же, как и мы, жил на десятом этаже, но в другом подъезде. И там, в этом подъезде, так же, как в нашем подъезде, десятый этаж был самый последний. И у него был огромный балкон, ничем не прикрытый. Но балкон такой величины, что мы там на велосипеде могли кататься, не говоря уже о том, что зимой можно было там сделать каток - кататься на коньках. И у этого балкона барьер был не такой, как на всех остальных балконах - с металлическим ограждением, а он был бетонный и сверху ширина его была, ну, наверное, сантиметров двадцать. Так вот, одно из упражнений наших идиотских, сейчас я понимаю, что это был полный идиотизм, было пройти по этому ограждению. То есть ты идёшь по ограждению, с одной стороны у тебя балкон, куда ты можешь спрыгнуть и, ну высота там была семьдесят-девяносто сантиметров от пола балкона. А с другой стороны - пропасть вниз с десятого этажа. Ну вот, идиоты-мальчишки вот таким образом, значит, утверждались в жизни мы. Кроме того, еще было одно интересное упражнение, менее опасное, ну это скорее всего даже безопасное, оно вот такое: с Борисова балкона можно было залезть на крышу, забросив туда веревку с каким-нибудь крючком на конце, зацепившись за ограждение крыши, кровли, можно было по этой веревке вскарабкаться - ну это было там метров пять, наверное, не больше, чем пять метров, до крыши - вскарабкаться и погулять по крыше. Это было очень интересно, на этой высоте тогда в Москве, пожалуй, это был самый высокий на тот момент, на тридцатые годы, дом, самый высокоэтажный, потому что потолки были три, наверное, с лишним метра. Так что десять этажей - это, ну не знаю, где-то, наверное, сорок с гаком метров была крыша. Ну, вот и по крыше можно было пройти с Борисова балкона до нашего подъезда кругом двора. А там можно было через чердак спуститься прямо на десятый этаж к моей квартире четыреста сорок четвертой - я по-моему уже об этом говорил. Вот такое было упражнение. Кроме того, в нашем доме был детский клуб - великолепный совершенно детский клуб. Это в третьем подъезде, первый этаж; я думаю, что это было объединено несколько квартир - был вот детский клуб. Там работали разные кружки. Ну, в частности там был морской кружок, вот в котором я принимал участие. Был авиационный - там делали модели самолетов, планеры и прочие вещи. Ну вот я был в морском кружке. Я, единственное, что на сегодня я помню оттуда - это я умею завязывать один из многих морских узлов, очень удобный узел, прекрасно держащий и очень легко развязывающийся, но не сам. Он сам не развязывается, только с помощью рук, но очень легко, хотя он затянут до предела. И там был бильярд, небольшой бильярд. А я уже к тому времени играл на бильярде и играл неплохо. Наверное, году в тридцать четвертом, может в тридцать пятом, мне отец подарил бильярд; настольный бильярдик, небольшой, на котором были шарики-подшипники, они костяные или пластмассовые, два кия - и всё как полагается. Я на этих шариках, чтобы можно было играть в пирамиду, медным купоросом - а у меня был такой химический, какая-то химическая, там, лаборатория что-ли - вот я медным купоросом на остальные шарики нанес цифры от первого до пятнадцатого, а свой шарик, которым играть надо было, просто окунул в этот медный купорос и он стал красненьким. И вот, ко мне ходили ребята, и мы всегда в этот бильярд играли. И надо сказать, что я настолько здорово научился играть на бильярде, что, ещё будучи десяти-одиннадцатилетним мальчишкой, когда на настоящем, полном, большом бильярде; где костяные, из слоновой или мамонтовой кости шары, восемьдесят миллиметров в диаметре - я уже играл там. И мне повезло, что я мог играть на настоящем бильярде. Дело в том, что в тридцать пятом - тридцать шестом годах; в тридцать пятом... нет, не в тридцать шестом - в тридцать шестом уже с папой произошли репрессивные всякие события. Его ещё не арестовали, но уже исключили из партии, что на то время тогда было трагедией, сняли с работы, но почему-то не арестовывали. Он так и не смог объяснить - почему его не арестовали, а только сослали в ссылку, а там арестовали. Ну что теперь говорить об этом...