Вообще следует удивляться тому, как я смогла закончить школу.
Училась я всегда хорошо, так хорошо, что окончательно избаловала родных и они перестали видеть в этом мою заслугу. Никто не заботился о том, сделала ли я уроки, не надо ли помочь. Впрочем, я сама в этом виновата. Как-то раз – было мне лет двенадцать – мать опрометчиво поинтересовалась, сделала ли я уроки, когда я попросила разрешения пойти погулять.
Я смертельно обиделась.
– Как ты можешь об этом спрашивать? Разве был хоть когда-нибудь случай, чтобы я не сделала уроков? Разве хоть раз были из-за этого неприятности? Уроки – мое личное дело, и нечего другим в него вмешиваться!
Мать признала свою ошибку, попросила извинить ее и больше никогда не вмешивалась. Но тем самым я навесила на себя цепи рабства.
Не было дня, чтобы мне не помешали делать уроки. Начиналось, как правило, с хлеба. Сижу я за столом, занимаюсь.
– Прогуляй собаку, – говорит мать. – И заодно посмотри, привезли ли свежий хлеб.
– Не привезли, – отвечала я, ибо всем прекрасно было известно, в котором часу его завозят после обеда. Но с собакой выходила.
Булочная находилась в нашем же доме, только с другой его стороны. Свежий хлеб завозили между тремя и четырьмя, об этом знали окрестные жители и быстро его раскупали, так что не рекомендовалось зевать. Но ведь сейчас было всего два часа, о каком хлебе может идти речь?
Возвращаюсь, опять сажусь за уроки. Через полчаса мать говорит:
– Иди за хлебом, наверняка уже привезли.
– Нет, еще не привезли! – отвечала я, но приходилось вставать и идти в булочную, чтобы убедиться – действительно, еще не привезли хлеб.
Возвращаюсь, сажусь за прерванные уроки. Мать говорит:
– Я забыла купить сметану. Сходи купи и заодно погляди, не привезли ли хлеб.
Иду, покупаю сметану, возвращаюсь, сажусь за уроки. Позаниматься смогла минут двадцать, не больше. Мать заглядывает в комнату и говорит:
– Яйца кончились, надо сходить купить. И заодно посмотри, наверное, хлеб уже привезли.
Скрежеща зубами, я отправилась за яйцами.
Потом я, наконец, отправлялась за хлебом и покупала его, а потом вдруг выяснялось, что опять нужна какая-то мелочь – соль, укропчик, стиральный порошок. Нет, в те времена еще не было стиральных порошков. Ну, значит, что-нибудь в этом роде. Не было случая, чтобы мать велела мне купить сразу все необходимые продукты. Нет, она посылала за каждым отдельно. Когда я, доведенная до белого каления, яростно спрашивала, что еще надо купить, она каждый раз уверяла, что больше ничего не требуется.
Как-то она велела мне пойти и купить горшок для фикуса. Продавались они в магазине на Раковецкой. Горшок был большой, мать дала на покупку сто пятьдесят злотых. Не помню, почему у меня в тот момент не было собственных денег, поэтому я попросила дать мне больше – а вдруг горшок стоит сто пятьдесят пять злотых.
– Нет, он стоит ровно сто пятьдесят.
– Ну так знай, если окажется, что он стоит дороже, я второй раз туда не пойду!
– Он стоит ровно сто пятьдесят! Отправляйся же! Горшок, чтобы черт его побрал, стоил, конечно же, сто пятьдесят пять злотых. На этот раз у меня не было никаких предчувствий, видимо, проходя мимо, я мельком взглянула на цену и запомнила – сто пятьдесят пять.
Я вернулась домой без покупки.
– Горшок для фикуса стоит сто пятьдесят пять злотых, – информировала я мать с холодной яростью. – И во второй раз за ним не пойду!
– Не пойдешь? – спросила мамуля, схватила фикус в старом маленьком горшке и вышвырнула его за окно.
Я успела на лету перехватить цветок. Не потому что боялась – вдруг кому на голову свалится, просто жаль было цветочка. Взяла я сто пятьдесят пять злотых и во второй раз отправилась за горшком. Сомневаюсь, что кто-нибудь другой заставил бы меня это сделать.
Свободное копирование
