Ленинград - Милуоки через Нью-Йорк - 31

Аркадий Евсеевич Бенинсон - наш классный руководитель и преподаватель физики. Его уважали за глубокое знание предмета, любовь к которому он смог привить многим, в том числе и такому шалопаю (папина характеристика), каким был я, а также за справедливость. При всей глубине знания предмета Аркадий Евсеевич не мог не рассказать нам о порочности кибернетики, выдуманной буржуазным лжеученым Норбертом Виннером. Такова была в стране официальная точка зрения, необходимость признания которой не раз отбрасывала отечественную науку на много лет назад. Ему здорово доставалось от нашего класса, о чем я искренне сожалею. Умирал он, когда я уже работал в Ленинграде, куда вернулся после Калининграда. Жена Аркадия Евсеевича разыскала меня в надежде на помощь. Помочь было выше чьих-либо сил. На похоронах от нашего класса было только два человека - мой друг Яша Морозов и я.

А еще несколько лет спустя мы с друзьями были на могиле Анны Ахматовой в Комарово, под Ленинградом. Метрах в десяти от ее надгробья я увидел на памятнике портрет удивительно знакомого человека - это была могила нашего школьного учителя географии и астрономии Федора Федоровича Арнольда. География и астрономия оставались стабильными предметами на протяжении всего времени обучения. Слушали мы эти предметы вполуха, так как не рассчитывали увидеть дальние страны, а тем более космические пространства. Все носило настолько абстрактный характер, что воспринималось как нечто потустороннее. Личность учителя была интереснее предмета. Он был тощий и длинный, за что, естественно, был прозван “Перпендикуляр”. Некоторые предпочитали называть Федора Федоровича “Меридианом”. Вызывая к доске неподготовленного и молчаливого от этого ученика, Ф.Ф. обычно подбадривал его: “Мычи, мычи громче, я ничего не слышу...” И ругался интересно: “Ты прыщевидная язва на теле государства!” - довольно миролюбиво говорил он получившему двойку. Что такое “прыщевидная язва”, мне не удалось узнать даже после окончания медицинского института: этот термин - изобретение Федора Федоровича. У него были две здоровенные прекрасно дрессированные немецкие овчарки, которых он периодически приводил в школу и демонстрировал их способности. Федору Федоровичу было за сорок, нам он казался глубоким стариком. Был холост, но в один, наверное, прекрасный день женился на восемнадцатилетней девушке, своей бывшей ученице из женской школы, дочери священника. Последняя наша встреча оказалась такой неожиданно безрадостной.

Пелагею Дмитриевну (“Пелагру”) мы побаивались и не любили. Она была женщиной властной и жесткой, вела ботанику, зоологию, дарвинизм. С пестиками и тычинками все было как в капиталистических странах. Но нас учили быть мичуринцами, объясняли лысенковскую теорию возможности яровизации озимых. Мы не могли задумываться над правильностью внушаемых нам представлений - не были такими прозорливыми, и нам никто не рассказывал об альтернативных взглядах. Сомнения высказал, как нам откуда-то было известно, один видный физик. Лысенко делал популярный доклад о своих достижениях в аудитории физиков. Он рассказывал, в частности, что если из поколения в поколение обрубать крысам хвосты, то в конце концов появится генерация бесхвостых крыс. Так проявляется влияние внешних воздействий на изменение наследственности, считал Лысенко. “Скажите, - спросил один из присутствовавших, - а как же тогда объяснить тот факт, что от Адама и Евы до наших дней из поколения в поколение девушек лишают невинности, но до сих пор не родилась еще ни одна лишенная девственности девочка?” Ответить на этот вопрос, очевидно, было сложно.

Занятия физкультурой были скучными, не во всех школах были спортивные залы. У любителей спорта была широкая возможность заниматься избранными видами в секциях спортивных обществ, или во Дворце пионеров, или в клубах предприятий. Занятия эти были бесплатными. Правда, во многие учреждения такого рода старались принимать только перспективных спортсменов.

На уроках военного дела мы изучали винтовку, автомат, гранату, сдавали нормы “Готов к труду и обороне” (ГТО). Эти занятия всерьез не воспринимались, несмотря на то, что война отгремела совсем недавно. Правда, были любители, которые доставляли всем нам немало тревожных минут. Вокруг Ленинграда в конце войны и в первые послевоенные годы, на недавних полях сражений, можно было найти огромное количество разнообразного оружия и взрывоопасных предметов. Немало школьников стали жертвами своих “саперных” увлечений.

В нашем классе учился великовозрастный парень по фамилии Вакулин. Нередко он проходил на уроки с каким-нибудь запалом или гранатой, садился на заднюю парту и с помощью очень длинного ногтя на мизинце начинал ковырять принесенное. Нам было не до уроков. Мы сидели в полуоборота к “камчатке” и ждали - рванет или нет? Однажды он принес в класс какой-то старинный пистолет и, шутя, навел его на одноклассника . Тот побледнел. “Не бойся, - сказал шутник, - он не заряжен”. С этими словами он направил ствол в открытое окно и нажал на спусковой крючок. Раздался грохот, дым заполнил класс, а только что стоявший под прицелом одноклассник из белого стал серым. Прибежавшие на выстрел учителя, естественно, не нашли ни виновного, ни его пистолета. Ябедничать в нашей среде не было принято.