Другой эпизод вполне анекдотичен. О нем рассказал мне Илья Шлепаков, с которым я работал и дружил долгое время.
В студенческие годы он был слушателем (курсантом) Военно-Медицинской Академии в Ленинграде. 1952-ой год застал его на втором курсе этого старейшего учебного, научного и лечебного центра страны. На кафедре физиологии проводились эксперименты, результаты которых фиксировались на самописцах. Передаточным звеном сердечных и дыхательных экскурсий в этой системе служила некая резиновая мембрана, призванная трансформировать полученные сигналы от животного к прибору. Мембраны часто выходили из строя и требовали замены, которая была технически простой. Эту замену осуществлял дневальный - дежурный по классу курсант. Вскоре курсанты смекнули, что для означенной цели, - по прочности, дешевизне, удобству замены - нет ничего лучше, чем презервативы. В один из своих дежурных дней, заблаговременно заглянув в лабораторию, Илья обнаружил, что для нескольких приборов требуются новые мембраны, а заготовленный для этого материал кончился. До начала занятий оставалось немного времени. Разгоряченный, Илья вбежал в ближайшую аптеку и попросил у ошеломленной продавщицы: “Сто презервативов, пожалуйста!”
Отсчитав ему требуемое (изделие не было дефицитом в то время), фармацевт не удержалась от вопроса: “Но зачем Вам столько?” Илье это казалось само собой разумеющимся, и прежде, чем покинуть аптеку, он без тени смущения ответил: “А мне на всю роту!” - дав, таким образом, аптечным работникам возможность обсудить на досуге существующие нравы в среде курсантов Академии.
Насколько в Нью-Йорке процедура экипировки лаборатории отличалась от привычной! Достаточно было заглянуть в фирменные каталоги, найти код и цену необходимого для работы объекта, заполнить стандартную анкету-заявку, указать адрес фирмы и передать письмо секретарю лаборатории. В зависимости от удаленности фирмы, выпускающей продукцию, она поступала в лабораторию через два, пять, может быть, семь дней. Не требовалось разрешения главного бухгалтера или иных чиновников, чтобы потратить иногда значительные суммы. Следовало лишь указать номер гранта (отпущенной сотруднику суммы на исследование) и поставить подпись его владельца - деньги автоматически переводились изготовителю продукции. Ничего не нужно было “доставать” - фирмы конкурировали, чтобы поставки заказывались именно на их предприятиях. Крупные заказы нуждались в одобрении руководителя лаборатории. Соответственно деньги отчислялись с общелабораторного гранта. При этом и оборудование могло поступить не так скоро, но обязательно в заранее оговоренные и удобные для сторон сроки.
Как-то я собрался оформлять очередную заявку и взялся за каталог. Кэрен посоветовала посмотреть каталог другой фирмы, пояснив, что там дешевле. В прошлой жизни меня никогда не занимала стоимость оборудования - платило родное министерство, отпускавшее определенный денежный фонд для института. Задача заключалась в том, чтобы убедить дирекцию, что твое отделение нуждается в этом больше, чем другие. Выполнить эту задачу бывало достаточно сложно.
В Америке “держатель гранта” сам стремится расходовать его экономно, чтобы хватило на весь ограниченный грантом период и чтобы в этот срок уложить по возможности большее число экспериментов. Получение добротного научного материала является предпосылкой для получения следующего гранта, а это продолжение работы со всеми вытекающими последствиями. Такой порядок делает напряженной работу научного сотрудника. Он не имеет возможности “почивать на лаврах”. А если такое случается, то продолжить грант или возобновить его - дело бесперспективное. В этом я смог убедиться на примере одного из моих последующих шефов, о чем возможно я расскажу позже. Эта система достаточно тяжела для ученого, но представляется весьма рациональной для науки.
Достойной уважения была работоспособность Кэрен. Я часто проходил на работу раньше ее формального начала. Но как бы рано я ни приходил, Кэрен была на рабочем месте и почти всегда оставалась после моего своевременного ухода. Эти неоплачиваемые “сверхурочные” служили одной цели - своевременно закончить исследование. При этом доктор Вайденхайм с огромной ответственностью относилась к достоверности полученных результатов. Любой микропрепарат, имеющий малейшие технические погрешности, бескомпромиссно исключался из аналитической части работы. Работа была направлена на исследование закономерностей образования миелина в различные возрастные периоды развивающегося спинного мозга. Миелин является важным структурным компонентом нервной системы. Нарушение его развития приводит к тяжелым патологическим состояниям. В одном из отчетов Кэрен я увидел данные о различном проценте содержания миелина на срезах девяти-, двенадцати-, двадцатичетырехнедельного возраста. Я был уверен, что цифры эти весьма приблизительные и задал соответствующий вопрос. Кэрен немедленно повела меня в специальное помещение, где стояла установка: микроскоп, связанный с компьютером. Положив слайд под микроскоп и получив его изображение на дисплее, она ограничила участок миелина прямоугольником и нажала соответствующую клавишу. Через несколько секунд на дисплее появились данные о процентном содержании миелина на выделенном участке. После повторения процедуры в разных точках среза, была получена средняя величина содержания миелина (в процентах) на рассматриваемом слайде. По этому поводу вопросов у меня больше не было.
Интересным мне показалось еще одно, может быть, не столь существенное обстоятельство. В Союзе при публикации научных работ первой среди авторов обычно ставится фамилия руководителя клиники, кафедры или иного подразделения. Далее фамилии стоят по алфавиту, и фактический исполнитель может оказаться последним в этом списке. В США имя непосредственного исполнителя всегда обозначается первым, а его начальника - последним. Любопытно, что среди соавторов находится место для исполняющих техническую сторону работы.
Чтобы попытаться объяснить причину столь разного подхода, хочу обратиться к одной очень популярной в свое время книге, написанной группой физиков - “Физики шутят”. В ней описан такой эпизод. В Союз приехал основатель всемирно известной школы физиков Нильс Бор. Он делал сообщение в одном из научных центров Москвы. Переводил профессор Лифшиц, ученик выдающегося советского физика - академика Ландау, тоже основателя школы. После окончания лекции кто-то задал Бору вопрос: “Как Вам удалось создать такую великолепную школу физиков?” Немного задумавшись, профессор ответил: ”Очевидно, потому, что я никогда не стеснялся говорить своим ученикам, что я дурак...” Перевод этой фразы оказался не совсем точным: “...потому, что я не стеснялся говорить своим ученикам, что они дураки...”, - перевел Лифшиц. В зале раздался смех. Переводчик понял, что допустил ошибку и внес соответствующую коррективу. В качестве извинения он добавил: ”Ляпсус лингве...” (“ошибка языка”). Присутствовавший академик Капица, который не слишком ладил с Ландау, заметил вслух: “Это не “ляпсус лингве” - это разница школ !”
Разница школ - вот в чем дело !
Свободное копирование
