Вскоре интернатский народ был организован для помощи колхозникам. Летом мы пропалывали сорняки, осенью жали рожь (мне кажется) с помощью серпов. Сельские жительницы показали , как это делается, и мы приступили к работе. Мой первый сноп был "лохматым" и наставницы обещали, что моя жена будет растрепой... Забегая вперед, скажу, что эта народная примета сбывается не в ста процентах случаев - моя жена всегда прилично причесана... Потом нас научили собирать снопы в скирды, обмолачивать колоски цепами и многому другому. Возможно, я не совсем точно употребляю сельскохозяйственную терминологию, за что прошу прощения.
Мы обнаружили гороховое поле и отдали ему должное. Не знаю, какой урон был нанесен колхозу, но жалоба на нашу "гороховую агрессию" поступила. Директор интерната объявила общее собрание, требовала прекратить безобразие и обещала купить воз гороха, когда он созреет. Мы поверили и набеги прекратили, но "воз и ныне там" - горох куплен не был.
Во время полевых работ мне обычно поручали роль раздатчика воды. Вода раздавалась только по команде воспитателя. Однажды ко мне подошел мальчик лет двенадцати и попросил попить. Я стал объяснять ему, что команды еще не было... Этот разговор услышал Геня. "Ты что? - сказал Геня, - он же спас тебя!" Я немедленно нарушил запрет, открыл бидон и напоил спасителя...
А дело было так. Вскоре после прибытия, в деревне Пустынь интернатскими ребятами был обнаружен пруд, в котором купались местные дети. Мы немедленно присоединились к ним. Водоем был скромных размеров - мне кажется, не больше обычного бассейна. Я всегда был уверен, что умею плавать. Трудно понять, на чем была основана моя уверенность. Как-то, сидя на берегу пруда, я сообщил Гене, что переплыть его ничего не стоит... "Слабо!" - сказал Геня, и я поплыл... Примерно на середине пути я понял, что Геня был прав, и плавать я не умею. Доказательство было убедительным - я начал тонуть. Я беспомощно барахтался, не сдвигаясь с места, наглотался воды и очень испугался. Рядом купались несколько ребят. Один мальчик пришел на помощь и подплыл близко. "Мальчик, дай ру-ру-руку!" - закричал я. Он протянул мне руку, я обхватил его за шею, и вскоре мы были на берегу. Я долго не мог придти в себя, не запомнил своего спасителя и не поблагодарил его. Рад был при встрече дать ему попить... Этот эпизод надолго отбил у меня охоту плавать...
Мама появилась в деревне Пустынь через две недели после нашего отъезда из Ленинграда и устроилась в интернате на какую-то работу. И я, и Аня были безмерно рады маминому приезду. Как ей удалось разыскать нас и добраться до интерната - остается для меня загадкой. Аня не отпускала маму ни на шаг. Если маме все же нужно было отлучиться даже на самое короткое время, сестренка без устали приговаривала сквозь слезы: "Мамочка, миленькая, любименькая, иди и бистрее пиходи, иди и бистрее пиходи, иди и бистрее пиходи..." Это заклинание сопровождало нас всю войну - в Свердловске, Омске и долгое время после возвращения в Ленинград.
Приближалась осень. От папы с фронта долго не было известей, а мама писала ему на адрес полевой почты безответно. Однажды я присутствовал при доставке почты в интернат. Я увидел возвращенное мамино письмо с какой-то наклейкой. Я взял его в руки и на наклейке прочел одно слово, написанное наискосок жирным красным карандашом: "Убит". На трясущихся ногах я прибежал к маме и протянул ей письмо. Мама прочла вслух: "Убыл". Я радовался своей ошибке, но долго еще не мог избавиться от потрясения. Связь с папой восстановилась только через шесть месяцев.
Свободное копирование
