В поезде, уносящем нас в Париж, он упрекал меня, что я не рассказала ему толком про драконовские методы, применяемые в клинике, и клялся, что ни о чем подобном не подозревал. Я чувствовала себя недостаточно хорошо, чтобы вернуться в Париж, окунуться в бурную жизнь Тонио. Я сказала, что хочу пожить в Сальвадоре, пока юбка не перестанет спадать с меня.
– Я поеду за тобой на край света, – поклялся он мне.
Так далеко ехать не пришлось – мы остановились в Тонон-ле-Бен, потому что там у Тонио был знакомый врач, который мог поправить мое здоровье!
Парижские друзья, женщины, киношники заявили, что это недопустимо: как Тонио может быть моей сиделкой? Однажды я наткнулась на черновик письма, где он объяснял одной из своих муз, что она, конечно, красива, но воспринимает все неверно. Что он не проводит все дни напролет у постели жены, ухаживая за ней, как старая нянюшка. Что он продолжает писать и, написав страницу, читает жене – это дает ей силы пообедать вместе с ним, а ему – снова сесть за работу.
Вокруг Тонона оказалось много мест, где можно было наблюдать блуждающие огоньки. Это стало любимым развлечением Тонио. Он постоянно ходил на них смотреть. Он верил в чудеса и ночи напролет, вместе с провизором, жившим в нашей гостинице, следил за этими огоньками, мерцающими над землей. Я понемногу возвращалась к жизни, и мне снова захотелось смеяться вместе с ним.
Когда он решил, что я окончательно выздоровела, он отвез меня в Париж – в гостиницу «Лютеция». Я не могла скрыть своей тоски, снова оказавшись в этом отеле наедине со своими воспоминаниями.
– Мы так и будем жить в гостинице? – спросила я.
Он велел мне никуда не отлучаться до вечера.
Я благоразумно повиновалась, радуясь дням, озаренным любовью. Я чувствовала, что наступает новая эпоха. На парижской роскоши – шелках, мягких креслах, бокалах из хрусталя баккара, дорогих духах и утонченных салонах – лежала печать вырождения. Во всем словно затаилась смерть. Позднее жизнь подтвердила мою правоту. Женщины, устраивавшие у себя опиумные курильни и культивировавшие dolce far niente, выглядели непотребно. Я знала, что Тонио не похож на окружавших его людей. Я отдавала себе отчет в том, что не гожусь на роль жены модного писателя. Необходимость делить с кем-то наше веселье и нашу жизнь казалась мне катастрофой.
Я хотела быть рядом со своим мужем как суровый часовой, ревнуя ко всем, кто покушался на его силу, на его неуязвимость. Я интуитивно чувствовала, что он обречен на смерть, но мне хотелось, чтобы он без чьей-либо помощи встретил свой конец, тот, что привел бы его к Богу.
И вот я, как обычно, ждала его, но на этот раз меня поддерживало сознание, что отношения наши восстановлены. Тонио вернулся часов в пять и протянул мне бумагу:
– Вот тебе подарок!
Я взяла ее и прочитала: это оказался договор на двухэтажную квартиру под крышей на площади Вобан. Я посмотрела на план: два балкона, десять комнат. Для меня это было слишком, я расплакалась, но мне хотелось немедленно переехать туда!
Тонио интересовался каждой занавеской, каждой мелочью интерьера. Какого цвета стены я предпочитаю?
– Цвета воды в ванне, – ответила я ему.
Он вызвал друзей-художников, чтобы подобрать точный оттенок. Только Марселю Дюшану в один хмурый, пасмурный день удалось раскрыть секрет этого цвета.
Это было наше первое настоящее жилье со времени свадьбы. Друзья наверстывали упущенное. Двери были распахнуты для всех. Мужчины говорили русскому дворецкому Борису:
– Я без приглашения. Я друг мадам.
А каждая женщина заявляла:
– Я не приглашена, но я хорошо знаю месье.
Борис кормил всю честную компанию борщом.
Свободное копирование
