К концу года мы с Гордиенко совсем обжились и сроднились с батальоном. Получив вторую половину подъемных, я часть их отослал в Соболево, а остальные - Никанору. Полностью возместил его расходы на меня за три года юнкерского училища почти вдвое. После этого я считал себя свободным от всяких обязательств перед родней. Вместо коротеньких кителей, которые я привез из Вильно, сделал себе хороший китель, брюки и купил хорошие ботинки. Украсил свой письменный стол альбомом для открыток, картинками на фарфоре, выписал из Лодзи венгерку со шнурками, покупал духи и одеколон. Одним словом, жил как Крез.
Рядом с нашей квартирой жил московский коммерсант Ганшин. У него две дочери. Старшая Зина, лет 25 (30 - прим. Симы), крупная красавица в русском стиле. Младшая Маруся, года на три моложе, не особенно красивая, но нервная и, как мне показалось, более глубокая натура. Обе они окончили высшие курсы. Им было разрешено открыть частную платную школу. Это создавало в моих глазах вокруг них ореол.
У директора мужской гимназии Крымского супруга имела величественный вид, хорошую фигуру, затянутую в корсет, и много свободного времени. По тогдашним временам директор гимназии считался на одном уровне с генералами. Материально обеспечены хорошо. Квартира Крымского состояла что-то из пяти комнат. С благотворительной целью, не помню в чью пользу, Крымская организовала вечер в Офицерском собрании. Решили показать шествие Черномора из "Руслана и Людмилы". Людмилу изображала Зина Ганшина. А нас с Гордиенко она пригласила в качестве "народов". Я в узбекском халате, в чалме и в мягких туфлях ичигах изображал невольника-турка, а Гордиенко - черкеса. Несколько раз ходили на репетиции к Крымским, конечно, вместе с соседками. Танцами руководил барон Штемпель в чине поручика. Изящная женщина Сердобова танцевала испанский танец с кастаньетами, вроде сегидильи. Были там и еще барышни и молодые офицеры. В том числе красивый брюнет в pince-nez поручик Тихоцкий, о котором сплетничали, что он любовник хозяйки. Впоследствии он женился на ее младшей дочери Верочке. Не скажу, чтобы на этих репетициях было очень весело, но все же лучше, чем играть в преферанс. Соседки особенно с нами не кокетничали, а держались по-дружески. С ними было интереснее, чем с гимназистками.
Привлекали нас в помощь к устройству елки и в доме нашего врача Скварченко, который впоследствии стал профессором в медицинской Академии. С растрепанной бородой, с какими-то прыщами на бледном лице, он был поглощен медициной. А его жена, полька, мать многочисленного семейства, действовала всегда в соответствии с азбучными истинами, была уверена в своей непогрешимости и была очень скучной.
В офицерском собрании офицеры делали доклады на военные темы. Я взялся написать "Панорама современного боя и новые требования от бойцов". Меня интересовала психология людей в бою. Маруся Ганшина немало ругала меня за то, что берусь рассуждать о предмете мне совершенно незнакомом. Я надергал цитат из "Отступления" Эрастова, "Записок о Японской войне" Вересаева и "Красного смеха" Андреева. После короткого изображения строя полка на поле боя, перед боем и во время атаки я прочитал цитаты этих авторов, благо никто из офицеров их не читал. В общем доклад был скандальный. Речь шла о том, что в момент атаки начальство не управляет, а инициатива переходит к наиболее отчаянным людям.
Припусков сказал, что доклад был написан хорошо, но прочитал я его плохо. Мне стало вдруг совестно перед старыми капитанами за тот материал, который нисколько не давал новых военных знаний. Мне и теперь совестно. Удивляюсь терпению старых офицеров, которые безропотно слушали меня минут 40, а потом Кражовский сказал:
- Спасибо, знаете... - и пошли ужинать.
Свободное копирование
