Был ароматный майский вечер. Я только что вернулся с горы Гедимина с радостным ощущением весны и молодости. В бараке уже спали. Вслед за мной вошел Петрович, взял кружку с водой, выпил. Вдруг он засопел и упал на кровать.
- Дневальный! - раздался крик Анатоля Тимофеева.
- Тише, что вы кричите!
- Петрович без сознания.
Все вскочили, как по тревоге. Прибежал бледный фельдшер. Петрович был уже мертв. Он отравился цианистым калием. Яд взял у фельдшера. Ни у кого не оставалось сомнения, что моральными убийцами были Архангельский, Родкевич, Богушевский и Келлер. Они сами подсказали ему этот выход.
Надо было дать выход общему возмущению. Посоветовавшись с Шимановским, мы с Пацевичем решили собрать все роты на митинг, вызвать туда убийц и избить их. Впервые в жизни мне пришлось выступить в роли агитатора. Пользуясь знакомством с поляками и литовцами, я рассказал во второй роте все обстоятельства и звалих на митинг. Пацевич подымал первую роту, Хомский - третью, Дроздовский - четвертую.
Дежурным по училищу был "батенька" капитан Суетин, к которому юнкера чувствовали симпатию. Когда юнкера стали толпиться на плацу, он прибежал крайне взволнованный и стал просить разойтись.
- Подумайте, господа, чем это может кончиться. Училище расформируют. Под суд пойдут десятки людей. После прошлогодних арестов училище и так под подозрением.
Убийцы прятались в бараках. Юнкера пошумели и разошлись. Было решено бойкотировать убийц и в училище, и после производства, написать в полки, где они будут служить их характеристики. Для организации похорон Будилович назначил меня, Пацевича и Хомского. Мы были все католики, Петрович - тоже. Пытались хоронить его по католическому обряду.
Хомский был второгодник. Таких юнкеров, засидевшихся в одном классе 2 года, называли "маик". Их было очень немного. Хомский был сыном крупного помещика, состоял в родстве с князем Друцким-Любецким. Ему было лет 25. Бледный, с большими черными глазами, он нравился женщинам.
Прежде всего, мы направились к тетушке Петровича, сообщить о несчастьи. Полная красивая женщина бальзаковского возраста приняла нас церемонно. Она, конечно, была поражена, но не переминула упасть в обморок на руки Хомского. Нам было известно, что племянника своего она не любила.
Ксендз встретил нас враждебно. Не хотел и слышать о христианском погребении самоубийцы, хотя Хомский напирал на то, что речь идет не только о религии, но и о народности: Петрович будто бы...
Мы решили обратиться к священнику. Все равно ведь служитель христианской религии. Священник не мог решиться на это без архиерея. Мы уговорили Круковского, бывшего семинариста, пойти к архиерею. Со всей серьезностью они с Хомским подходили под благословение, но рассказывали потом об этом с юмором.
Архиерей тоже отказал.
Только лютеранский пастор согласился проводить покойника на кладбище. Провожали гроб все юнкера первой роты. Черносотенцам было сказано, чтобы они не появлялись. Они и не пошли. Пели "со святыми упокой", а в конце тенор Пацевича заставил всех умолкнуть.
Нежно и грустно звучали слова:
recviam acternam eis
et lux perpetua lucet eis
В газетах появилась статья, где говорилось, что юнкер покончил самоубийством по приговору товарищеского суда. Либеральный корреспондент возмущался нравами будущих офицеров. Фактически было наоборот. Архангельский, Родкевич и Келлер не подчинились товарищескому решению и морально убили человека. Ко мне подошел Лепин, который все время втирался в дружбу, но был себе на уме.
- Есть подозрение, что статью написали вы. Мы хотим это расследовать.
- Можете расследовать, шпионить, доносить и делать что хотите. Только если бы я писал, то осветил бы этот факт иначе.
Больше разговоров на эту тему не было, но черносотенцы ко мне относились враждебно. Дня за три до производства в офицеры Хомский подарил мне свою фотокарточку, а я отдал ему свою. За спиной раздался шепот.
- Подлец с подлецом и сходятся, - сказал Келлер.
- Повторите, что вы сказали, - закричал я и в бешенстве подошел к Келлеру. Еще секунда, и я ударил бы его. Он был сильнее меня. Но вдруг побледнел и начал мямлить:
- Это было сказано не по вашему адресу.
Меня схватил за руку Тимофеев. Если бы нас произвели в офицеры, дуэль была бы неизбежна. Но могли и не произвести, а отправить в полк штык-юнкерами. Я в тот момент не думал о последствиях, а он, по-видимому, подумал и струсил.
После производства, он подошел ко мне и смущенно начал:
- Мне очень неприятно разъезжаться врагами. Три года мы спали рядом и учились в одном классе.
Я молча подал ему руку. Настроение было праздничное. Не хотелось враждовать ни с кем.
А года через три он опять пытался укусить меня. При встрече с Никанором спросил:
- Ну, как ваш брат?
- Готовится в Академию. Женился в Самарканде.
- Вероятно, на какой-нибудь кухарочке.
Он знал, что жена Никанора раньше работала официанткой в столовой.
- Нет, дочь полковника, - отпарировал Никанор.
Свободное копирование
