Весенние экзамены прошли благополучно. По математике человек 5 из нашего класса срезались и были отчислены. Шпаргалки были в ходу. Я решил задачу раньше других и конечно помог соседям. Через 10 лет во время империалистической войны, в Москве в художественном театре ко мне подошел рыжеусый капитан с боевыми орденами по фамилии Коробко и сказал, что он будет всегда помнить, какую я оказал ему большую помощь во время экзаменов и спас от провала. А говорят, что шпаргалки вредны. Меня нисколько не мучит совесть за нарушение школьной дисциплины.
После экзаменов начались практические занятия по топографии. К этому времени мы переселились в лагерные бараки на своем же городском участке.
Шли за город командами человек по 15-20 без офицеров, с песнями. Пели у нас хорошо. На балконы выскакивали посмотреть на юнкеров барышни и их мамаши, благосклонно улыбались отцы города.
Сначала работали группами, а затем нас разделили по двое и каждой паре дали участок для мензульной съемки. По алфавиту в паре со мной оказался Родкевич - толстый, краснокожий и рыжий с большими наивными глазами, который ровно ничего не понимал в топографии, но хорошо чертил. Мы с ним сделали очень хороший план. Получили по 10 баллов. Отец Родкевича чем-то торговал. Присылал сыну много денег. Естественно, что он меня кормил салом и колбасами. Нам выдавали на завтрак граммов по 100 хлеба и по маленькой котлетке, или по одному яйцу. На покупку молока у меня денег не было. А есть на свежем воздухе очень хотелось. На глазомерной съемке я оказался в другой группе. Там надо было чертить самому. Руководитель много ворчал:
- Ту съемку сделали хорошо. По-видимому можете работать. А теперь представляете какую-то мазню.
Местность была очень живописная: имение графа Витгенштейна Верки на крутом берегу Вилии. Витгенштейн был женат на дочери князя Радзивила, которая унаследовала огромные поместья этого рода. Родоначальником Радзивилов был литовский языческий жрец, который крестился сам и крестил своих соплеменников. В награду он получил княжеский титул и земли, принадлежавшие языческим храмам. Число крепостных у Радзивилов доходило до 800 000 душ.
В парк княжеского дворца посторонних не пускали, но юнкерам, (нас было только трое), разрешили погулять в саду и посмотреть с обрыва на Вилию. Это был такой именно дворец и парк, о котором я читал и которые рисовал в своем воображении.
Итти в Верки надо было через "Кальварию": группу часовен, в которых при помощи грубых скульптурных групп и таких же картин были изображены страдания Христа и его путь на Голгофу с точным обозначением расстояний в шагах. Все эти часовни были расположены на участке длиной метров в 300. Бедно одетые белорусы и литовцы шли от этапа к этапу с пением молитв и коленопреклоненно молились около каждой остановки. Во многих часовнях около алтарей совершали богослужение ксендзы. Очень многие из богомольцев не шли, а ползли на коленях. Толпы нищих тоже собирали жатву с богомольцев. Пение было заунывное, и вся картина наводила уныние.
А между тем в этих походах было свое романтическое очарование. Люди шли за 100-200 километров, шли компаниями человек по 5-10. Ночевали в поле где-нибудь около речки. Видели незнакомые места. Встречали людей из далеких приходов, объединенных общим порывом помолиться, где исключались борьба, конкуренция. Наоборот, помогали больным и слабым.
Вот кончились и съемки. Предстоял поход в деревню Сороктатары для прохождения курса стрельбы. Перед походом я стоял часовым у знамени. На рассвете после короткой летней ночи нервы были напряжены. Воображение рисовало бесстрашных рыцарей, оберегающих рубежи от неверных. Их любили прелестные гордые дамы. Я тоже попадаю в ряд этих героев. Срочно нужны поводы для подвига. Вот если бы вспыхнула война. Тогда можно проявить свою храбрость и выносливость. Утром скатали шинели, надели их на себя, в виде хомутов через плечо. В вещевые мешки положили белье, а я еще захватил несколько книг. В том числе самоучитель немецкого языка, историю философии и польскую хрестоматию. Взяли с собой также холостые патроны, котелки, баклаги, топоры и лопаты (мне досталась лопата). Все это, вместе с винтовкой весило больше пуда. Вышли из города с музыкой. Я у знамени. Очень бодро и весело. Но когда прошли верст 10, я почувствовал, что шагать дальше очень трудно. Хочется сесть, заснуть, за час сна можно отдать всю славу, все геройство и всех прекрасных дам. Впрочем, от прекрасных дам все еще не хочется отказываться.
Большой привал. Все кинулись к воде, многие легли на землю. А мне надо стоять у знамени. "Батенька" Суетин сурово посмотрел в мою сторону и тотчас дал распоряжение сменить караул.
В бедной литовской деревне нас разместили по сараям на полу на соломе. Нашему отделению достался сарай рядом с коровником. Пахло навозом. После чистых светлых спален в Вильне, где белье менялось через каждые 3 дня, обстановка оказалась неожиданной. Вместо серебряных ложек мы получили деревянные. Обедать было надо из солдатских котелков и самим мыть котелки. Зато порции увеличились. Хлеба тоже стало больше. После поверки я мог уже отдыхать. Но Медзевич и Витковский увлекли меня купаться к извилистой речке Меречанке.
Так мы попали в походную обстановку. Начались стрельбы. У меня правый глаз косил, зрачок был так устроен, что, прицеливаясь, я плохо видел цель с неясными контурами. Стрелял плохо. Это огорчало и меня и "Батеньку".
Как на всех стрельбищах местность была пустынная и унылая: песок, на горизонте чахлые сосновые заросли. В противоположной стороне от деревни берега Меречанки заросли ольхой и лещиной (орешник). Засеянные поля. Рядом с деревней сосновая рощица - вытоптанная, жалкая. Молодые орехи мы без промедления уничтожили, а рощу замусорили.
В воскресенье мы с Медзевичем ушли километров за 5 от лагеря. Хотелось почувствовать себя хуторянином среди засеянных полей. Приятно было посидеть под кустиком или на узкой меже ржи. Цвела гречиха.
Дошли до школы рядом с небольшой деревенькой. Во дворе школы за столом за чаем сидело 3 барышни, учитель, какой-то пожилой полный господин с такой же полной дамой и еще двое каких-то гостей. Мы прошли мимо. Но нам очень хотелось поговорить с барышнями. Преодолев застенчивость вернулись:
- Скажите пожалуйста, как пройти в Казанлары. Мы немного заплутались.
- Я вам сейчас покажу. - Учитель вышел за калитку, стал объяснять. Девушки что-то зашептались.
- Да это юнкера. Пригласите их сюда, - вступил в разговор толстый. - Заходите, посидите, я сам бывший офицер.
- Лобанов, представился он, здешний помещик.
- Юнкер Гаринов, - нарочно переврал я фамилию. Медзевич тоже что-то пробормотал.
- Вы как раз попали на мои именины и должны выпить за мое здоровье, - пристал к нам учитель, уже изрядно выпивший, и потащил нас в дом.
Мы всячески отнекивались, но по рюмке водки должны были выпить и закусить пирогом.
Лобанов стал делиться своими воспоминаниями о службе в кавалерии. А девушки остались во дворе. А для нас они были нужнее водки.
Мы заторопились к поверке. Лобанов сказал кучеру отвезти нас. К великой зависти товарищей, мы подкатили к лагерю на щегольской пролетке с важным кучером.
Это незначительное происшествие было самым интересным эпизодом за все наше пребывание на стрельбе. Мы много раз рассказывали о нем другим, писали родным, вспоминали друг с другом каждую мелочь. Совсем как в Соболеве, где тоже жизньшла без событий и без внешних впечатлений.
После стрельбы начались маневры. Мы с "боями" прошли километров 50 за неделю через деревни Рудомин, Порудомин, еще какое-то имение над рекой с прудом и с парком. Ночевали на сеновалах. Иногда было утомительно, но радостно. Начальство стало человечнее. Даже Петя Будилович заходил по вечерам посмотреть, как мы устроились на ночлег.
Последнюю ночь перед Вильной на Понарах (горы, о которых упоминал Мицкевич) в сторожевом охранении. Меланхолически шумел предутренний ветерок, стояли кустики, их фантастические контуры говорили о тайнах прошедшего и будущего. Говорили о смысле жизни. Помню, что мне стало ясно: мы еще мало знаем, для чего живем и за что можно отдать жизнь. Знаем, что без любимой женщины жизнь не будет полноценной. Надо искать любимую. Надо учиться, набирать сил. Кончился первый год в Вильне. Предстояли каникулы на месяц.
Свободное копирование
