Лепель. 5 отделение 1903 год.
Моя репутация хорошего ученика прочно установилась. Учителем был Астапович. Яковлевы, вместе со своими квартирантами, переехали в 2 этажный деревянный дом Пучковского. Во всем городе двухэтажных домов насчитывалось менее десятка. Второй этаж пустовал, а мы располагались в первом.
Летом ученики занимали большую комнату, предназначенную для овощей. Зимой она не отапливалась. С осени мы долго мерзли в этой комнате. Здесь уже лежали в закромах картофель, свекла, капуста. На время морозов переходили в другую - маленькую комнату. Появились 2 новых квартиранта: Антон Донброво, которого мы называли "складинкой". У него были очень длинные ноги и руки. Когда он ложился, все это как-то складывалось в один комок. Другой был наш сосед Бронислав Ярмолович, любимец родителей. Мы его звали с иронией Бронюсёк. Старшаго его брата родители не учили, потому что он был тупой и ленивый. Бронюсёк тоже не отличался большими способностями, но был старательный. У него была старшая сестра Виктя, которая уже начинала оформляться о взрослую "паненку". Соседи говорили, что хорошо бы ее сосватать за нашего Вильгельма. Семье Ярмоловичей это льстило. У нас было Соболево, а они арендовали хутор. Кроме того, у нас все были "образованные", а у них мать была совсем неграмотная. Ко мне она обращалась много раз, чтобы я помогал Бронюську. Над ним у нас немного смеялись, но безобидно, а "складинку" не любили и ученики и Яковлевы.
Во время посещений костела у меня установилась дружба с Ясем Шаблавой, который жил на квартире у органиста. Говорили, будто он сын ксендза. Это была поэтическая натура. Он играл на скрипке. Приходил к нам, и мы вместе мечтали как мы будем путешествовать, совершать подвиги на войне, сделаемся знаменитыми.
Впоследствии, после окончания городского училища он уехал в Сибирь, поступил на железную дорогу телеграфистом. Больше мы с ним не встречались.
К концу зимы вдруг появился домой Васька Яковлев. Сначала он сам бросил семинарию, а потом его официально исключили оттуда. Рыжий, с красным лицом, усеянном прыщами, он привлекал к себе еще внимание порывистой, непоседливой натурой. Родители очень горевали, что он бросил учиться. Когда он заявил, что будет изобретателем и начал из дерева мастерить модель паровой машины, родители старались не мешать ему. Цеплялись за обманчивую надежду: "А может быть он еще будет знаменитым..."
От Васьки я впервые услышал песни "Дубинушка", "Укажи мне такую обитель", услышал критику на наших педагогов и на уклад нашего быта. Это был налет либеральных веяний, существовавший среди семинаристов.
Васька был очень порывистой и неорганизованной натурой. Он сразу влюбился в дочь кузнеца Снорского, которая получила кое-какое образование, ходила в шляпке и казалась интеллигентнее остальных мещанских невест. Он писал сатирические стихи на своих соперников, рисовал карикатуры и показывал их мне. Фантазировал, что соперники хотят на него напасть и развивал теорию, что надо ходить по середине улицы, чтобы внезапно из-за угла кто-нибудь не налетел, и как надо маневрировать, если нападут. Родители уговаривали его вернуться в Семинарию, из изобретений ничего не вышло. В конце концов он устроился секретарем к следователю, что-то рублей на 15 в месяц.
Больше всех мне нравился из моих товарищей Накман Рабинович. Голенастый, худой, с огромным носом, усеянным оспинами, он не был красив. Но всегда веселый, жизнерадостный, он, кроме того, был много культурнее нас. У него старшие братья были студенты, в семье у них много читали, занимались музыкой. Накман мне рассказывал о Чайковском, знал много латинских пословиц и изречений, которыми пользовался с юмором и кстати. Мне всегда было приятно его общество и в школе и на улице. Один раз он пришел в школу в белых перчатках. После уроков мы пошли на бульвар. На правую руку одел перчатку я, на левую - он, а руки без перчаток держали в карманах. Нам так было весело, что я улыбаюсь и теперь, вспоминая эти наивные шутки.
На каникулах в Соболеве пришлось включиться в полевые работы. Вильгельм не умел ладить с рабочими, дерзил маме и деду и, в то же время, мнил себя главным лицом. Я не спорил с ним. На работе старался не отставать от других. Помню, однажды небо хмурилось, батраки после заката солнца ушли с работы, а мы с Вильгельмом уже в темноте наложили последний воз снопов и увезли их домой, хотя мы очень устали и нам хотелось спать.
Пахать и косить я не умел и не пробовал учиться. Вильгельм пробовал, но до конца дня не работал. Находились другие занятия. На сжатых нивах я пас лошадей. Брал с собой "Вестник Европы" за 1869 год, или журнал "Новь", который мы купили в Лепеле, и с наслаждением читал.
Вильгельм выписал журнал "Звезда". В приложении давались сочинения декадента Мориса Метерлинка. Я считал, что в журналах и книгах можно найти все передовое и лучшее, а между тем у декадентов не все было понятно, не похоже на другую литературу.
К нам несколько раз приезжали Ярмоловичи с дочерью Виктей, которой было лет 15. Живые глаза и смуглый румянец не совсем гармонировали с полураскрытым ртом и толстыми губами. Но все же это было таинственное существо другого пола, к которому нельзя было прикоснуться, нельзя было ее обидеть, а следовало говорить с ней о чем-то необыкновенном, быть остроумным, веселым. А она, бедная, была почти неграмотна, тоже не знала о чем говорить с такими "образованными" кавалерами, как мы. Мы только краснели в ея присутствии и больше молчали. Но в поле, когда Вильгельм показывал ея родителям наши огороды и посевы, все чувствовали себя свободнее. Это были очень приятные прогулки. Мы даже бегали в перегонки, прыгали через канавы, но схватить девушку за талию или даже только за руку не могли осмелиться.
В танцах можно было обнять девушку за талию, но очень осторожно, как что-то хрупкое и неприкосновенное.
Свободное копирование
