Последние

Последние

"Я обрекаю этого человека скитаться и вечно искать частицы утерянной красоты, Мира, которого нет нигде, восторга, который бывает только в сновидении, и совершенства, которого нельзя найти", - сказала Кучборская на первой лекции по античной литературе цитату из Олдингтона. И, как Кассандра, провидела нашу судьбу. Как потом кому-то на зачете оскорблено посулила: вы будете торговать пирожками, - обидевшись за невнимание к своими возлюбленным "грекам". И тоже оказалась права. Разве что вместо пирожков - рекламные объявления, которыми торгуют выпускники факультета журналистики МГУ.

Уже ко второму курсу мы разделились на тех, кто хочет писать, тех, кто поет под гитару, и тех, кто не пишет, не поет, а просто слушает, переходя с курса на курс, как от гитары к гитаре.

Нас посвятили в журналисты на Красной площади у мавзолея Ленина. Мы - первокурсники 1981 года. Последнего года старого режима. Мы - последние. Наш танец похож на танго - с призвуками еще марша и уже вальса: щекой к щеке со страной вправо, щекой к щеке влево, рывок лицом в лицо, пируэт в сторону, бросок с прогибом спины - и надменный лик победителя сверху: ну как тебе дышится?

Дышалось нервно, но мы не знали, что тем, кто следом, будет нервнее. Нам еще хватало стипендии, чтобы ездить на такси. От общежития до метро - рубль, от метро до факультета - полтора. Часто они были последними, но на первом курсе мы их не жалели, мчась на первую лекцию с чувством долга и любознательностью недавних школьников. Проснуться вовремя мешала та же любознательность: по ночам мы слушали гитары и говорили о смысле жизни, кормя наших вечно голодных, растущих мальчиков.

Нам еще достались копеечные пирожки и стаканы сока в факультетском буфете, пятилетняя война с которым (за чистоту и обходительность) закончилась всеобщим подорожанием и иностранной интервенцией. Мы проиграли вместе со страной. Слишком цепким было ее объятие, слишком въедливой клятва у гроба Вождя. И как стихийно мы ни прозревали, как ни топтали недавние знания, мы только еще кровавее расписывались в собственном патриотизме. Хотя поддакивали иностранным однокурсникам, когда они ругали нашу несвободу. Мы мечтали о мировых стандартах по контрасту с советскими. Наши отношения с Родиной были особые, как у выросших детей к родительскому дому. Из этого дома хотелось вырваться. Но это был дом.

Как и факультет. Мы его обжили и сделали родным. То было еще время родственности - то есть бескорыстия.

Упоение учебой закончилось ко второму курсу, вместе со сладостью от того, что мы вообще сюда поступили. На втором курсе интересы разделились, и кто-то все-таки начал писать и даже публиковаться, кто-то стал влюбляться, вступать в брак, рожать детей, кого-то забрали в армию.

Три монстра факультета: военная кафедра, спортивная и иностранных языков - диктовали свои законы: творчество может подождать до после выпуска. И мы ходили под отчислением за не сдачу зачетов по дисциплинам, которые совсем, казалось, не влияют на журналистское будущее. Но нас гоняли нормами ГТО, ссылаясь на крепкие ноги истинного творца. Мы зубрили иностранный язык, чтобы писать соблазнительные листовки для приманки противника из его суровой окопной действительности в наш уютный плен с кормежкой и медобслуживанием. И учились разбрасывать эти листовки по противной территории, преодолевая сопротивление ветра. Для госэкзамена на военной кафедре мы срисовывали друг у друга красно-синюю карту боевых действий, где красными были мы, а синим - враг.

Помню искреннюю радость натруженных рук и мозгов по поводу выдвинутых нашей страной мирных инициатив. И растерянное лицо полковника, сообщившего, что военная кафедра переходит к обороне. И что карты мы рисовали последними. И тем, кто придет за нами, уже не будут демонстрировать наши творения в качестве образцов. Мы - последний выпуск женщин-спецпропагандисток, лейтенантов. За нами - медсестры рядовые.

Мы играли в войну цветными карандашами. На картах были отечественные населенные пункты. Никто не думал, что это сбудется, только противник придет не из-за Моря, а из соседнего района. А вместо "военной тайны", о неразглашении которой мы давали подписку, появится "коммерческая", за которую станут биться не игрушечным оружием. И убивать.

И самыми жизненными вопросами окажутся: сколько мне заплатят' А где могут заплатить больше?

И крепкие ноги действительно пригодятся, чтобы не творчеству отдаваться всей душой, а делать деньги.

И без иностранного языка чувствуешь себя инородцем в собственной стране, которую нас по-английски учили называть правильно, по-западному "эта страна". Она на самом деле "эта". Уже будто не родная. И мы пристаем к ней, как выкормыши-переростки: что ты еще нам можешь дать? И отмахиваемся, как от безнадежного больного. И уходим в свою индивидуальность с частным землевладением, которое охраняется не государством.

Преподаватели факультета учили нас тому, что знали сами, что привыкли знать. Они прозревали и освобождались с нами. Перекраивали учения, опаздывали, суетились, противились. Мы еще сдавали марксизм-ленинизм и политэкономию социализма. Издевались над предметами, дивились фанатизму лекторов. Но в нас и это не задержалось.

Мы оказались тем самым ветром, который сдувает листовки с опыляемой территории обратно.

Нас выпустили в мир такими, какими мы сами пожелали стать и в чем определились уже на втором курсе.

"Я обрекаю этого человека..." И это оказалось реальнее, чем клятва первокурсников-журналистов, текст которой забылся там же, на Красной площади.

1995 г.