Дом, который построил меня

Перевалова Алла Витальевна

Мои университеты

Дом, который построил меня

(мемуары детства)

Детство - это Дом, в который, кажется, вспомнишь - и вернешься, а запишешь - так останешься навсегда. И я пишу, царапаясь в вечность через прошлое. Зачем-то мне это надо. Может быть, тогда жизнь нуждалась во мне больше, чем когда-либо потом. Ей было легко со мной, свободной от сомнений на тему: зачем она мне дана.

Дом - это растопленная печь; наш частный сектор был маленькой деревней в центре города, когда просыпаешься холодным утром, но не встаешь даже кончиками пальцев, натягиваешь одеяло до ресниц и дышишь носом и ртом, согревая собственный внутренний мир, а в щелочки наблюдаешь за папой, который старается не шуметь дровами и углем, но бесшумно топить не получается, и этот шум обещает тепло, потому я терплю и жду, когда подготовят среду, в которой появится желание подняться и собраться в школу.

Дом - это запах печенья на кухне, запах сладкого тепла, запах заботы. Вкусного маленького праздника.

Это деньрожденческие подарки на стуле, по которому хлопаешь рукой, едва очнувшись, но еще не открыв глаза; просто знаешь, что в твой день стул не может пустовать, это площадка, которая раз в год подтверждает сладкое к тебе отношение: год ждешь, чтобы убедиться, что о тебе помнят, а потом год после превращается сразу в год до, то есть опять ожидание сонных пальцев, пытающихся разглядеть, подобно пальцам слепца, совпадают ли сны с явью; пальцы пошуршат и успокоятся: можно спать дальше - тебя любят.

Дом - это новогодняя елка, пусть искусственная и невысокая, но если поставить на стол, то до потолка; и долгое кружение вокруг с нытьем: ну когда же, когда? - и уговоры потерпеть, и наконец уступка детскому неумению ждать: наряжай! - и церемония открытия тумбочки, потом коробки с игрушками, осмотр каждой перед расставанием, подбор удобной ветки, закрепление с чувством ответственности за игрушечную судьбу; шпиль, предназначенный елочной макушке, притягивал больше остальных разноцветностей, его хотелось надеть на свою макушку, но узкая трубка налезала лишь на палец; а потом вырезали бумажные снежинки и лепили на стекла, к которым в самую новогоднюю ночь прижимался мой нос, чтобы разглядеть Деда Мороза, в которого я верила даже после того, как разоблачила брата, ухватив его за красный нос и оторвав его вместе с бородой и усами, - уже тогда доверчивость спорила во мне с недоверием.

Дом - это мамин голос, читающий перед сном книги; запомнилась одна - поэма о Брестской крепости, запомнилась именно голосом; откопав ее среди сваленных в гараже журналов и газет, я открыла и попыталась почитать, мне хотелось повторить мамины интонации, которые отчетливо слышались, но не давались, и я останавливалась и начинала снова, пока наконец мамин голос во мне не совпал - так показалось - с моим, стало тепло, будто я вернулась в детство, когда вот-вот заснешь, и мама рядом, и папа топит печь, и обязательно наступает день рождения.

***

В детстве у меня очень активно проходил процесс познания мира. Так активно, что все зажимали уши и бежали прочь. А я ходила из угла в угол и с каким-то злорадством выкрикивала свои "почему". Брат сидел за столом и что-то учил, пытаясь меня не замечать. Но терпение лопается, как воздушный шар, слишком сильно надутый. Он вскочил, а я испугалась. Очередное "почему" застряло где-то на пол дороге и, кажется, пустилось наутек. Жаль, что я не видела, как сверкали его пятки. И почему это я не умею ходить сквозь стены, даже мизинец не лезет... По-моему, в меня сейчас что-то полетит. "Смола, репей, прилипала!" - это обо мне. Подумаешь, я так тоже умею. Старательно напрягаюсь, но фантазия не срабатывает. Тогда я бормочу так, чтобы он не услышал: "Сам дурак", - и обиженно удаляюсь. А потом мы сидим с ним под столом и едим творожный торт. Его почти забытый вкус - это мое детство: перепачканный рот и неописуемое блаженство на лице. Мне - 6, брату - 14. Мама испуганно заглядывает к нам под стол и почему-то смеется. Она не поняла: ведь мы уже далеко от земли, на космическом корабле. Я сердито задергиваю скатерть и заявляю: "Пассажиров не берем". До сих пор ума не приложу, как мы там помещались. Вот он, наш "космический корабль", - постарел, похудел, стал совсем маленький, или я выросла? Складываюсь пополам и - была не была - делаю отчаянную попытку вернуться в детство. Но, стукнувшись о крышку стола, на собственной макушке осознаю свое бессилие. Вот и детство прошло.

***

Наш переулок был похож на деревню в городе. Стоило выйти из него, и ты сразу попадал в два потока: транспорта и пешеходов. Стоило вернуться, и наступала тишина. Казалось, сейчас раздастся "му-у" или "кукареку". Все друг друга знали, все здоровались. В этом переулке я была "хулиганом". Я верховодила мальчишками по праву старшей. Ходила в шортах или брюках и презирала платья. Первая лезла на забор, чтобы обносить соседскую яблоню, соскакивать и отбегать на спасительное расстояние, когда вылетал разъяренный хозяин, и снова возвращаться и завершать начатое. Зимой играла в хоккей. Вот только драться не умела из-за врожденной нелюбви к боли, даже чужой.

Переулок упал в обморок, когда я впервые появилась в юбке. Только тут мои приятели вспомнили, что я дама. С этого дня я перестала играть в хоккей и лазать по деревьям. С этого дня главная "хулиганка" оставила переулок в покое - ушла на заслуженный отдых. Мне стало некогда. Я начала следить за собой. Мне исполнилось 11 лет.

***

Когда-то в наш город приезжал цирк шапито. Стадиона тогда не было. Вместо него - огромное зеленое поле, где устанавливали разноцветный шатер...

Мне 7 лет. Мы с мамой сидим в первом ряду и радуемся, что так близко. Я смотрю, как снимают ковер, накрывающий арену, как обнажаются опилки. Я чувствую их запах. Появляется мужчина с кнутом, раздается щелчок. И вылетают лошади. Они - на манеж, а опилки - на нас. Все, что спокойно лежало под ковром, набивается мне в рот. И я ощущаю их вкус, более противный, чем запах. И плюю. А рядом отплевывается мама. И мы уже совсем не радуемся, что сидим в первом ряду. И не думаем, что нам повезло. А лошади все скачут, и мне хочется прогнать этих беспокойных животных за кулисы, чтобы отдышаться, отряхнуться и забыть вкус опилок. Но лошади скакали целую вечность.

С тех пор никогда цирк шапито не появлялся в нашем городе. А мой язык до сих пор помнит ощущение от назойливых опилок.

***

Канатная дорога поднимала меня на Чегет. А я хотела на Эльбрус. Под ногами снег, снег, снег... Перед глазами надпись: "С кресел не прыгать". Какой дурак будет? Я опускаю голову и... Я буду! Сейчас только отстегну цепочку. Снег совсем близко: шаг навстречу - и мы вместе. Я вижу мужчину. Он сползает, нет, несется вниз по горе, лицом вперед. Мне кажется, что медленно, на самом деле для него достаточно. Он рассекает носом снег. Больно, наверное. На нем пальто, меховая шапка с разбросанными в стороны ушами. Видимо, просто поскользнулся где-то там, наверху, а может, торопится на автобус и сознательно ускорил спуск. Под мышкой у него плоский портфель. Портфель вырывается и уползает на несколько метров вперед. Из него выкатывается апельсин и обгоняет всех. Теперь они летят втроем - цепочкой. Яркие пятна на белоснежной простыне горы. Мужчина ни разу не крикнул и не попросил лыжников о помощи. Он был молчалив, как будто все шло по заранее продуманному плану.

***

В детстве я боялась темноты. Я обожала детективные романы и страшные сказки, которые мы рассказывали друг другу по вечерам, тараща глаза, подвывая и стараясь обязательно напугать. После фильма "Вий" (1967 года выпуска - Авт.) ко мне по ночам приходили вампиры, вурдалаки. Я вскрикивала и отчаянно оборонялась.

В любой темной комнате я видела современных Кощеев Бессмертных с пистолетами и ножами. Змеев Горынычей с огнеметами и цепями. Еще даже не открыв дверь, я знала, что за ней меня непременно подстерегает убийца. Я пела, читала вслух стихи, громко разговаривала с якобы идущим за мной сильным охранником. Мое воображение могло меня погубить - однажды один из бандитов непременно бы меня убил. Если бы я не выросла.

***

Первая моя любовь была любовью не моей, а ко мне. Мы учились в пятом классе. Мальчик был сыном нашей классной руководительницы. После уроков он провожал меня домой и нес портфель. Это было приятно. Когда я приходила к нему в гости, он угощал черешней, его мама сладко улыбалась, а бабушка говорила, какая я хорошая девочка. И это было приятно. Но мальчик отличался трусостью и подхалимничал перед сильными. Это мне ужасно не нравилось. Когда я заболела, а он пришел навестить и передать домашнее задание, я уговорила болезненно честную маму соврать, что плохо себя чувствую.

Однажды мы с подругой возвращались из школы домой. Мой кавалер шел за нами. Нас воспитала улица, а он был домашний ребенок. Мы знали все переулки, переходы и тупики, а он - нет. Он шел за нами, как теленок. Мы хихикали и издевались над ним. Когда он понял, что мы завели его в незнакомое место, он испугался. Стал сзади пинать нас ногами и бить портфелем. При этом сам чуть не плакал. Не выдержав, он закричал: "Как я теперь домой попаду?" Я снизошла. Мы показали ему дорогу домой - совсем близко. И он ушел. Наверняка он ненавидел меня в тот момент. А я сделала его жалким и жестоким, наверное, чтобы окончательно убедить себя, что не стоит любить такого типа. На следующий день мы не здоровались. Я лишила себя светлых воспоминаний о первой любви.

***

Все лето мы сидели на бревне. Оно было последним в переулке. Остальные распилили на дрова. Толстое, корявое, выставившее, как еж, свои сучки. Но мы не обращали внимания на эту слабую попытку защититься. Мы захватывали его штурмом: каждый боролся за самое удобное место. И сидели весь вечер. Потом ночь. Следующий вечер. Следующую ночь... Расходились, когда родители, потеряв остатки терпения и голоса, решительно направлялись с ремнями к нашему убежищу. Разбегались, вскрикивая: "Я сейчас", - с тайной надеждой, что отпустят еще на чуть-чуть. Удастся умолить слезами. А потом вынужденно ложились спать, выплакивая в подушку обиду на родителей, которые не понимают нашего счастья. Переспать бы эти часы до нового вечера. Чтобы снова оказаться на бревне. При свече, потому что фонари не горят. Мы играли в карты и лото. Здесь я научилась рисковать своей удачей ради еще большей удачи. Здесь я поняла, что значит команда и свое место в ней. Все лето меня преследовал страх лишиться места на бревне.

***

В нашем переулке были две группировки, претендующие на территорию. Одна - малышня, где я - предводитель. Другая - старшеклассницы, чье расположение меня беспокоило: я его добивалась, потому что находилась в промежуточном возрасте между малышней и старшими, словно прослойка крема между хорошо подмоченным благодаря уютному расположению нижним коржом и подсушенным от собственной открытости всем ветрам верхним. Мне хотелось постоянно крутиться возле старших, не участвуя в их жизни, так хотя бы подслушивая и подсматривая. И в то же время я боялась справедливого обвинения в предательстве со стороны малышей и свержения с поста предводителя. Первые готовы были терпеть меня лишь в роли исполнителя мелких поручений или скомороха. А последние нуждались во мне как в организаторе их переулочного существования, что было куда почетнее. Какой же он мучительный, этот переходный период, причем, в первую очередь для самого переходящего. Однажды старшие как обычно собрались вместе, чтобы придумать, чем бы себя занять (у младших тоже бывали такие паузы, но мы быстрее находили свои игрушки). Я болталась по переулку в одиночестве, без соратников. И спокойная, что не услышу ревнивые крики малышни, то есть никого не обижу своим поступком, а они не скомпрометируют меня, я как обычно в брюках и футболке подошла к девушкам, грызущим семечки. И одна из них сказала: "У тебя ширинка расстегнута". Все засмеялись. Как анекдоту, который скрасил скуку. А я знала, что ширинка расстегнута и, наверное, впервые не смутилась в их присутствии, не почувствовала приступа немедленно оказаться им чем-то полезной или еще больше рассмешить, лишь бы не прогнали. Я просто сказала: "Да, молния сломалась". И, наверное, это прозвучало так неожиданно спокойно, что девушки смутились сами и, подвинувшись, предложили: садись. Я села. Это был первый раз, когда я оказалась с ними, а не около.

***

В семь лет я совершила первую и последнюю кражу. До сих пор при воспоминании об этом мои глаза норовят куда-нибудь спрятаться.

Мальчик-сосед показывал коллекцию значков. Я доставала из коробки самый красивый и начинала рассматривать. Потом отвлекала внимание мальчика на другие значки, а этот незаметно прятала в карман. Так набрала штук пять. Они не были мне нужны. Воровала из зависти: у него есть, а у меня нет. Когда на следующий день к моим родителям пришла его мама и потребовала вернуть значки, я испугалась. Испугалась того, что люди, которыми я дорожу, - родители - изменят свое мнение обо мне в худшую сторону. Сначала я пыталась врать, увиливать и оправдываться. Потом созналась и отдала. Родители мне ничего не сказали. Но я видела, как покраснела мама, получив от меня значки. И запомнила собственное чувство стыда.

***

После дождей в конце переулка, который на самом деле был не переулком, а тупиком, разливалась большая лужа. Мы выращивали в ней лягушек. Изо дня в день, потому что высыхала лужа долго, наблюдали, как из головастиков развиваются взрослые особи. Но в тот день нам было не до лягушек. Я с соратником и зрителем в одном лице стояла через лужу напротив нашего недруга. Это у него я воровала значки. И его не пускала в нашу компанию якобы за то, что остальные считали его трусом и маменькиным сынком, а я не хотела перечить массам. И всякий раз он гулял в переулке отдельно от нас, в отдалении, а мы периодически задевали его насмешками. И в тот день я бросала в него ехидные реплики на радость единомышленнику, который смеялся и поддакивал. А противник краснел, ковырял землю палкой и делал вид, что не только не смотрит на нас, но и не слышит, что мы кричим, хотя заметно было, что он чуть не плачет, что еще немного и что-то случится. И он действительно поднялся с корточек и начал бросать в нас мелкие камни. Большинство не долетало и падало в лужу. Мы еще пуще веселились и кричали, что он даже добросить не может, такой слабак. И в этот момент в мой открытый от смеха рот влетел камень. То ли от неожиданности я сомкнула челюсти, то ли бросок оказался точным, но один из верхних зубов хрустнул и надломился. Образовалась острая кромка со скосом, будто отточенный карандаш во рту. Память о мальчике, который защищался как мог. И о моей безжалостности к нему. Зуб оставался надломленным долгие годы, пока и в нашей стране не научились реставрировать.

***

Когда у нас была машина, мы ездили по побережью Черного моря и отдыхали "дикарями". Жили в палатке, еду готовили на примусе, вели непрерывную кровавую войну с комарами и муравьями и чувствовали себя цыганской кочевой семьей.

Помню страшной силы ураган. Он начался ночью, когда мы почти спали. Колышки вырвало из земли сразу. Родители пытались удержать брезент. Меня посадили в машину. Мама дала мне тарелку холодного борща и банку свиной тушенки. Я должна была все съесть. Так в самолетах разносят еду почти всегда во время тряски, чтобы отвлечь пассажиров. Борщ пах ужасом, а тушенка - любопытством. Мне хотелось все вылить за окно. Но я сидела, оцепенев от молний и общей паники. Иногда усталое мамино лицо заглядывало ко мне, и я слышала: "Ешь". Родители сражались с палаткой. С той ночи я долго ненавидела запах свиной тушенки и цвет борща.

***

Это непередаваемое чувство замкнутого пространства, когда выглядываешь из окна и натыкаешься на стену. Взгляд каменеет и возвращается к тебе. Словно тебя посадили в колодец, чтобы проверить, видны ли из него днем звезды. И вот ты выгибаешь шею и выдвигаешь голову в окно, ложась грудью на подоконник: хоть бы краешек неба углядеть. Мечта заполняет тебя и становится целью жизни на ближайшие три минуты. "Я хочу увидеть небо", -  молитва атеиста, готового поверить в бога, если сейчас перед глазами мелькнет кусочек синевы. И я вижу. Запертый в четырех углах маленький небосвод. Трудно поверить, что он бесконечен. Я научилась радоваться небу в Ленинграде. Каждый день, выглядывая в окно, я натыкалась на стену. Я устала встречаться с ней глазами. Я изучила ее очертания, цвет, трещины. Я возненавидела ее как препятствие на пути к свету. И даже мечтала взорвать. Но всякий раз, осматривая ее, я чувствовала, что не смогу без нее. Привыкла, как к родному человеку, который  стал частью тебя, как этот подоконник, в который вжимаешься, когда хочешь увидеть небо, чтобы убедиться: оно все еще с тобой...

***

...Как детство, которое все еще во мне. И кажется, что, старея, я на самом деле возвращаюсь в Детство - в Дом, из которого на несколько десятилетий отлучилась, а теперь безропотно иду на неслышимый родительский зов: "Пора спать". Пора.

1986 г.