Площадь Разгуляй - 75

Глава 73.

Как–то около него я столкнулся тоже с одноклассником – Юрочкой Поляковым. Поляков, прозванный «Педером» за частое употребление этого слова, усиленно мылился к Доре. И как раз пытался проникнуть в дом. Его туда и в этот раз не пускали. Вообще, Регулярно били даже за настойчивость: Дора была пассией старшего Жданова. Но Педер был настырен и терпелив.

Вообще, был он презабавным представителем поколения, выпестованного в тридцатые годы. Той, в частности, мало освещаемой литературой и пропагандой его части, которая не могла не появиться в связи с настоятельным требованием времени. Ни в товарищах, ни, тем более, в школьных друзьях моих Педер не числился. Не мог числиться. В ту пору не просто инстинкт, но какой–никакой опыт подсказывал мне размер дистанции, на которую следовало к Полякову приближаться. Или подпускать его к себе. Да и сам Педер, не случись у него каких–то особых интересов ко мне, предпочел бы держаться как можно дальше от бывшего детдомовца и сына врагов народа. Но дело–то было сложнее: интерес друг к другу у нас возник. Обоюдный. Оба мы любили книги и много читали. Оба умели разыскивать чтиво в библиотеках и на развалах. Несколько различались принципы реализации увлечения. Полный хозяин библиотеки своей матери, где среди двух десятков тысяч томов было все — от греческих софистов до Розенберга и Гитлера, камуфлируемых обложками серии «Кулинария Средиземноморья», — он этим книжным эльдорадо пользовался своеобразно, по Мольеру: давал читать или даже дарил своим друзьям за деньги — 20 копеек за книжку в сутки, от 3–х до Тридцатки! (деньги тогда бешеные!). Если, конечно, на развале давали за нее рубль–полтора.

Я пользовался его услугами: у меня уже были собственные деньги — за работу в пекарне, в Географическом обществе, за разгрузку угля на Курской–сортировочной, за сногсшибательно оплачиваемую окраску штакетника ограды у сдаваемого павильона Грузии на Всесоюзной сельхозвыставке, а позднее – павильона сельхозмашиностроения.

К нашему с Аликом счастью, уже готовые павильоны выставки посетил Сталин. Пришел в свой грузинский павильон, поглядел на интерьер из марочных вин, подносов с фруктами, упаковок с чаем, прошел в совершенно умопомрачительный, неземной красоты зимний сад…

— Это что? — спросил он обалдевших от ужаса партийнохозяйственных вождей (на дворе свирепствовал всё тот же год 1938–й). — Это моя родина?!… Это лавка купца Кантаришвили в Кутаиси!

И отбыл, обиженный. Потенциальные враги народа разом кинулись перестраивать — и экспозицию, и сам павильон: надеялись, что пока пыль будет столбом, за ними не придут. Вот тут–то срочно, сию минуту, мгновенно (!!!) потребовались быстрые, ловкие, молодые руки. И мы включились в молотьбу!

Тем более, что после сталинского разноса разнес павильон механизации и примчавшийся Молотов. И там нужно было красить новые улицы штакетника. Ну, а если вождь снова явится?!.. Штакетника на порядок прибавилось. Мы в тот год очень здорово работали. Еще здоровее зарабатывали! Слава родному советскому правительству и партии!.. Но и Юрочка Поляков здорово ощипал меня за книжки. Я даже поймал его: он всучил мне книгу… некоторое время назад куда–то исчезнувшую из моей библиотеки. Мелочь, у меня книги всегда воровали. Бабушка успокаивала: это юношеская клептомания, она проходит.

Педер знал не только цену книгам и маркам. Он торговал ответами на неизвестно как добываемые им экзаменационные во–просы. Между прочим, фамилия его мамы называлась точным до мелочности Степанычем рядом с фамилией Яковлевой, когда старик перечислял посетителей «тира» на Варсонофьевском. Все сходилось, тем более, что Варвара Михайловна Яковлева, моя детдомовская директриса и подруга Бубнова, была Юрочкиной маме коллега по Наркомпросу в 20–х годах. Очень оригинален был Педер в оценке своего отца, исчезнувшего в 1933–м, причем в прямой оценке — рублями…

— Что есть на весах истории мой папаша и что есть рубль? С папашей моим все ясно… А рупь? Рупь — это государственный казначейский билет, обеспечиваемый всеми активами советского банка! На рубле что оттиснуто? Оттиснуто: орел и решка, так? Теперь прикинем: сколько поколений бунтарей, смутьянов, демократов, революционеров, сколько лучших людей из народа сгнило на царской каторге, загнулось в тюрьмах, легло костьми на полях классовых битв революций и Гражданской войны? И весь этот шухер — ради того, чтобы на паршивом казначейском билете достоинством в один недостойный рупь был отшлепан однажды и воссиял — отныне и навечно — новый наш советский герб, где справа молот, слева серп! Значит… хочешь — жни, а хочешь — куй, всё равно получишь… А теперь прикиньте–ка: если на одну чашу весов истории кинуть моего папашу со всем его говном в 36–ти метрах дырявых потрохов, а на другую чашу – святой рупь?! А, педеры?!

Он люто ненавидел отца, бросившего мать. Ненависть эту он перенес на всех мужчин. На человечество. Скорее всего, созидательная сила этой ненависти позволила ему подняться до вершины советской исторической «науки». Возглавить ее новейший раздел вместе с главным Журналом отрасли. И подмяв стареющего Суслова, превратить советскую историю в такое же посмешище, каким он видел, каким хотел видеть собственного родителя.

И вот здесь, у дома Дорки Левиной, влюбленный Поляков вдруг спросил — как обухом в лоб ударил из–за угла:

— Так ничего и нет от родителей?… Молчат старики…

Никогда прежде такого не было!

Признаюсь, в моей сложно устроенной жизни не могу вспомнить более тяжкого потрясения обращенным ко мне словом.

Всего я мог постоянно ожидать, только не такого вопроса от такого человека в такое время! Мое поражение и торжество всё и вся ненавидящего Педера ни я, ни он не испытали только по–тому, что в это же мгновение дверь парадного раскрылась, вышла мать Доры, и Юрочка тотчас вцепился в ее пустую сумку – поднести. Так получилось: они завернули в Бабушкин переулок, а я — к Разгуляю, и почти бегом, бегом домой…