Площадь Разгуляй - 53

Глава 51.

Вообще, в классе оказалось много, очень много внимательных девочек! Зорких. Ищущих. Ну как, например, не обратить внимания на Сашу Ротмистрова? Серьезнейший молодой человек с наружностью и повадками Чацкого! Красив, умен. Ну, конечно же, — сын известного военного инженера, о котором на встречах в клубе Военно–химической Академии курсанты рассказывают девочкам подшефной школы такие удивительные истории! Тем более интересные, что не у них он преподает, а в Академии моторизации–механизации в Лефортово. Там мы иногда бывали — нас приглашал Сашин отец. Жил он с семьей в одноэтажном просторном особнячке на территории Академии, заполненном действующими моделями танков и бронемашин всех стран. Они везде — на столах, на полу, даже подвешены к потолкам. Сам Павел Алексеевич был моложав — на вид ему было лет 35 — и подвижен. Ему мы все нравились. Он был рад, что у Саши такие приличные друзья. Сашина мама тоже была очень довольна нашей компанией. Правда, компания была невелика. Володя Жданов, всегда спокойный, сосредоточенный, не расставался с книгами. Вот и у Ротмистровых он первым делом шел к шкафам и выбирал каким–то непонятным образом самую интересную книгу, имевшую отношение к разговору, который в прошлый визит сюда договорен не был.

Юра Яунзем. С ним у Ротмистрова–старшего были особые отношения: отец Юры был другом молодости Павла Алексеевича. Но о том знали немногие. Исаак Ашкенази. С ним Павел Алексеевич мог часами резаться в шахматы и одновременно выяснять подробности любого футбольного матча — «от Ромула до наших дней». Нравилась Ротмистрову–старшему прямолинейность Изи. «Нынче это товар редкий», — иногда повторял он.

Ротмистров–младший принимал реплики отца спокойно, улыбаясь: это выстрелы в него — человека дипломатичного и осторожного. Очень нравился Исаак еще и потому, что сходу лез потрогать модели, — мальчишка в нем еще не наигрался в военные игрушки. Ну, тут мы с Изькой оба не наигрались. Я из–за того, что не было у меня ни детства, ни игрушек. Поэтому часами держу в руках маленькие, ну совсем–совсем настоящие танки, которые, если их включить (они на батареях), даже не двигаясь еще, издают звуки настоящих танков. Ко мне у Павла Алексеевича тоже не совсем ординарное отношение: его заведующий кафедрой полковник Иосилевский — Аркаша — мне дядька по отцовской линии. Только знает о том один Ротмистров–старший. Сейчас я не помню: был ли Иосилевский среди той родни, что рванула от нас после арестов 1929–го? Но встретившись со мной у Ротмистровых 2 мая 1938 года, попыток сбежать, как Симон, он не сделал. И не раскрываясь перед гостями, меня расспросил с пристрастием, и сам мне очень многое прояснил. Только я раз и навсегда приказал себе — никакой видимой близости с теми, кто из–за знакомства со мной может хоть как–то пострадать. Поэтому стеной, выстроенной отношениями ко мне как к члену семьи «врагов народа» и детдомовцу кем–то в классе, я не был обижен. Наоборот — был доволен, что мне не нужно самому провоцировать отчуждение. Спасибо, большое спасибо товарищу Сталину за мою такую счастливую жизнь!.. Поэтому встречался я с Аркашей только у Ротмистрова, «под крышей»… Володи Жданова. Как–никак, был он, со своим непутевым братом Юркой, племянником высоченного партийного бугра, уже бывшего тогда и секретарем престижнейшего обкома ВКП(б), и секретарем ЦК, и членом Оргбюро ЦК, и кандидатом в члены Политбюро ЦК, а чуть позднее, с 1939–го — членом Политбюро.

Свыше грабежа!, как говаривали приблатнённые друзья по двору моего дома 43 по Новобасманной. А племянник его абы с кем не якшался! Так–то!.. Вот это вот представление, что племянники члена Политбюро знают, что делают, позволило Яунзему поучить младшего — Юрку — уму–разуму, а самому Володе Жданову отличить ото всех, в том числе от «чистых», еврейскую девочку–соученицу Дору Левину, и полюбить ее беззаветно… Человек серьезный, и, как оказалось, однолюб, он трепетно–нежно относился к ней. В мае 1941 предложил ей стать его женой. Война вмешалась и разрушила их планы. Володя погиб осенью, при отступлении под Псковом. И родители его настоя–ли после войны, чтобы Дора поселилась у них — это у родного–то брата сталинского жандарма и оберпалача. Мало того, Володины родители сделали все, чтобы Дора, тяжело заболевшая после известия о гибели жениха, встала на ноги, подготовилась, поступила и с отличием окончила юридический факультет университета. Они дожили до ее замужества с племянником Катукова и успели еще раз настоять на устройстве этой молодой семьи в их большой ленинградской квартире, куда они возвратились после отставки Сергея Александровича, и там жили вместе с ними и с внуком Володей… Такая вот пастораль…

А пока, осенью 1937–го, мы приходили домой к Володьке Жданову, в квартиру их родителей, что помещалась в корпусе на территории Военно–химической (или Химзащиты) Академии, которой Сергей Александрович был начальником. Квартирка была простенькой, серенькой. Никто ею всерьез не занимался. Четыре небольших комнатки были под завязку загружены книгами — только узкие проходы да четвертушка столовой оставались для людей. Сам комбриг Жданов отсутствовал дома с раннего утра до полуночи. Мать Володи и Юрки — профессор 2–го Мединститута — вообще являлась Бог знает когда. За три года я видел ее, быть может, раз десять.

Иногда приезжал брат Жданова. Начальник его охраны заходил первым, проходил по комнаткам, оглядывал наши, уже знакомые ему лица, уходил: территория Академии из–за ее специфики охранялась и без того строго. Родственник, зайдя, валился на старый диван — заплывший жиром огромнобрюхий боров, он не умел стоять… Был он малословен. Никогда никого в разговоре не перебивал. Умел слушать. Только говорил резко, убежденно–зло. И все разговоры, которые при нас вел он с братом или с племянниками, плелись почему–то всегда вокруг каких–то церковных тем. Я так понял, что он был в добрых и доверительных отношениях с главой церкви, которого часто по–сещал и принимал у себя. Однажды после очередного рассказа

Андрея Александровича о дискуссии с ним, Володя ляпнул:

«Тебе, дядя Андрей, своих попов не хватает?». Тот не ответил, только покосился на племянника. Потом — даже не в тот день – Володька сказал мне: «Истину ищет у церковной шоблы! Не знает вроде, кто у нас в попах ходит». Я замечал за Володей такое вольнодумство, не имевшее, однако, продолжений в наших с ним разговорах. Мне было интересно в этой семье – можно было рыться в книгах, можно было задавать вопросы и получать на них ответы…

Наш класс, правда, только пытливую его часть, частенько приглашали в Академию на экскурсии. Особенно интересными были они для любителей химии и биологии. Экскурсии вела Берта Соломоновна. Вот там, в одной из аудиторий, она подвела меня к книжному шкафу, отомкнула его… В ее руках я увидел книгу — учебник по постоперационной консервации черепномозговых травм, написанный в 1914 году мамой. Я от бабушки и от друзей семьи знал о нем, как, впрочем, о всех других ее книгах. Но теперь впервые увидел одну из них вживе — я держал ее в руках…