Площадь Разгуляй - 43

Глава 41.

Нет! Нет! Никто из нас никого не продал! Избавь Бог! Но все мстиславльские компании отлично были осведомлены о планах других. Где ж тут сохранить тайну? Единственно, что успели, — договорились об одном: ничего не знаем! И не слышали ничего.

Знали, не знали — это никого в милиции не интересовало.

Им зачинщик нужен был. Его быстро отыскали — «организатора контрреволюционного выступления» (!) Ефима Гликмана, «сына репрессированных в 1937 году отца Гликман Владимир Гиршович и брата Гликман Моисей Владимирович» (так в оригинале обвинительного заключения). В связи с несовершеннолетием преступников всех вызывали в следственную часть районной прокуратуры с родителями или «лицами, их заменяющими». С Нёнькой пошла Рахиль. Со мной, — а вдруг обнаружится, что мои все тоже репрессированы, и возникнет тень убитой в этой самой милиции бабушки Хаи—Леи, — со мной в прокуратуру пошел Афанасий Иванович Палей, человек в Мстиславле не последний. Был он начальником над отрядом летчиковнаблюда–телей, прикомандированных к республиканской лесной противопожарной службе. Сам военный летчик, он в 1929 году попал в аварию, побился, был комиссован. И тогда же, по его настоянию, переведен из инвалидов в летчики–наблюдатели. В городке он был фигурой. Как–никак должность его относилась к номенклатуре пограничного округа. Он потом на войну мобилизован был в погранвойска. Теперь его присутствием и энергичным заступничеством вся наша затея с вывесками из компетенции борцов с контрреволюцией вернулась к блюстителям порядка.

Мало того, стараниями (или тем же присутствием) Рахилиного мужа деяния наши были квалифицированы как «мелкое хулиганство». Милиция ограничилась штрафом и обещанием нашим: тотчас вернуть все вывески на место. Кто мог тогда знать, что вывесочная эпопея обернется впоследствии большой бедой.

На радостях старшие мои товарищи — все тот же брат Нёнька, Сима Лерман и Фимка Гликман, — не без подначки заскучавшего по окорочкам Петрика, решили отметить это дело на чердаке пуньки Карповичей. Сказано — сделано. Бестелесными тенями проплыли мы по–над гвоздями забора. Приставили лестницу к чердачному окошку пуни… Тут как раз налетели собаки… Они сходу сообразили, что, во–первых, никуда теперь от них мы не денемся, и что, во–вторых, нас много и работы им будет до фига. Потому взялись за нас деловито и основательно: почти у всех содрали или превратили в лохмотья штаны. Гликмана и Изьку Метлина покусали за ягодицы, еще одному парню прокусили кисти рук (он этим уберег задницу), Нёньке погрызли живот… На крики и лай выскочил, наконец, сам Карпович.

Прогремели дуплетом выстрелы. Пропел очень характерным фальцетом заряд… Душераздирающе проблеял Петрик, схватившись за самый низ спины и спорхнув вниз с самого верха лестницы, куда забрался первым на правах хозяина, — заряд резаного конского волоса попал ему куда следует! Все же папа его был милиционером (о чем я до того не знал) и стрелял метко. Удирать было бесполезно — некуда и опасно, а пострадавшим неохота. Больше всех перепугался сам Карпович: в темноте и при общем гвалте неясно было кому и куда попало, кого и как порвали собаки. Ясно было только, что отвечать ему перед Петриковой мамой, пока что дежурившей в больнице. Человек военный, Карпович тут же начал от нас избавляться без идентификации личностей — не до того было: жизни ему оставалось спокойной всего ничего, до той минуты, когда мама Петрика узнает о выстреле в ее ребенка! Он еще ничего не знал о состоянии своих окороков, потому его больше всего волновали наши покусанные окорока. Надо отдать ему должное: он сходу разложил пострадавших на присыпаные сенцем дрожки и, нахлестывая резвого жеребчика, покатил к больнице, где через полчаса все счастливчики отхватили свои первые (из положенных сорока!) пастеровских инъекций.

Меня, в который раз, выручило детдомовское умение договариваться с собаками: когда они очутились рядом, я сел на травку под деревом, и они только обнюхали меня и даже чуть полизали. Сидячих они не бьют — не люди. Утром слух о покусанных собаками разнесся по Мстиславлю. Но, к чести всей компании, он никак не связывался с именем Карповича и с его псарней. Петрик был отцом безжалостно выдран вечером, по–верх волосяной сечки: в порочных оргиях под окороками участвовало двенадцать молодых едоков, хаотично срезавших ломоть за ломтем почти со всех копченых оковалков все восемь дней…

Так деятельно проводили мы каникулы, с различной степенью веселья, постоянно в радостном ожидании новых интересных дел.

Дела у меня были и дома.