Площадь Разгуляй - 1

И сух был хлеб его, и прост ночлег!

Но все народы перед ним — во прахе.

Вот он стоит — счастливый человек,

Родившийся в смирительной рубахе.

Александр Галич.  

Книга 1

Часть I ПЛОЩАДЬ «РАЗГУЛЯЙ»

Два чувства дивно близки нам,

В них обретает сердце пищу:

Любовь к родному пепелищу,

Любовь к отеческим гробам.

(На них основано от века,

По воле Бога самого,

Самостоянье человека,

Залог величия его.)

Александр Пушкин.

Глава 1.

…Колокольный гул тишины… Луна над каменными площадями… Стены качаются… Корчатся провалы слепых бойниц…

Бегу… За мною толпа безлюдных кафтанов несется… Вопль беззвучный пустых заломленных воротов… Черные секиры воздеты над безрукими рукавами… Кричу неслышно… И валится, вдруг, луна… Оборачивается вертящимся колесом огромной машины… Накрывает… Закручивает меня в грохот…

За несколько дней до этого сна мама привела меня к своему старому знакомому в его фотографический кабинет. Кабинет-квартира помещается в унылом двухэтажном доме на углу Кузнецкого моста и Петровки. Бородатый Наппельбаум долго пристраивает меня в необъятном кожаном кресле. Сопит у треноги под покрывалом. Я тоже соплю: мне стукнуло пять лет, и побасенка о птичке, которая вот–вот вылетит «отсюда», меня не воодушевляет — белых халатов откровенно боюсь. Недели через две, вручая маме фотографии, Наппельбаум торжественно произносит:

— Возьмите, Фанни Иосифовна, вашего итальянского мальчика!

— Итальянского? Он и без Италии довольно нашпигован.

Всмотритесь.

Мастер очень внимательно всматривается в меня. Немного погодя:

— Действительно… У ребенка… трагедийные глаза! Откуда такое?

— Все оттуда, маэстро, — от пестроты предков…

— Оказывается… мы такие, профессор?

— Такие, такие, Моисей Соломонович. Такие…

…Глаза мамы. Она держит меня на руках. Свечи ярко–ярко горят. В окнах ночь. В ночи луна. Под луною — близко-близко – лицо брата Иосифа — Сифоньки. Люблю его до сердечных болей. До слез. Рвусь к нему — ко мне его не пускают: у меня скарлатина. Он тоже плющит нос о стекло и кричит. Кричу и я, счастливый, что вижу его: «Сиськала, блатик мой!» — это было в Мстиславле. Образ его, любовь к нему всю жизнь преследуют меня в долгих разлуках. Как жизнь беспощадно преследовала нас. Разводила постоянно и на много. На годы. Мы бились с судьбою. Но, как и полагается, судьба была сильнее…

Наконец, сегодня, уже глубокими стариками счастливо живя рядом совсем, — в маленьком средиземноморском городке в священной ауре двух с половиною тысячно-летней оливы, — друг друга не понимаем…

В Мстиславль, на белорусской Могилевщине, я успел прибыть в маме тотчас после неких берлинских и московских её тревог. Было это уже после долгого голода. После тифа. И после того, когда входивший в фавор Николай Нилович Бурденко заставил власти летом ещё пригласить маму в Москву: в Басманном госпитале ей предстояло восстановить кафедру полевой хирургии, которую, — сорванная на месяц с фронта, — организовала ещё в 1916 году. Слабая — ноги не держат — дело все же сделала. И теперь позволила папе увезти брата и её со мною на его родину, где у моих мстиславльских деда и бабушки — колонистов — сохранилось свое хозяйство. Там мы все — не голодая – дождались встречи: всех со всеми. Но после моего рождения счастливого свидания и долгой безмятежого жития так и не получилось: папа безвыездно работал в Москве, мама наезжала оттуда на считаные дни, если мы заболевали. Через два года папа забрал брата и меня в Москву. Эти дни помню, будто случилось все вчера…

Отъезд: одетый, стою на стуле в зале дедова дома. Мне застегивают на шубе пуговки–помпоны… Резные маски на стенных зеркалах и в кессонах потолка — дедова работа — смеются!

Паутина резьбы облита солнечным медом… Пчелиным мёдом густо покрыта смеющаяся, довольная физиономия брата…

Долгая–долгая снежная дорога… Нескончаемый лес… Бег лошадей… Из–под их хвостов смешно вываливаются катышки какашки… Станция… Зеленые вагоны, черный паровоз пыхтит и заливается криком!.. Ходосы — называется станция! Орша – Унеча называется дорога!.. И, сразу, Подмосковье — из бревен огромный дом, высоченная комната! Мама со свечою в руке обирает со стен комаров. В свечных бликах колышатся медовые доски потолка… Светлая летняя ночь… Плыву в нее… В сон…

…Я нарисовал собаку — дога. Такой бегает по саду. Все смотрят на рисунок. И сосед–художник смотрит. Бормочет что-то. Говорит маме:

— Получается, мадам, что ваш сынок… того? Нонсенс! Понимаете, ребенок ТАК видеть не может. Значит, или гений, или… с приветом…

Он живет наверху в мансарде. Болеет туберкулезом. «Не жилец!» — говорят соседки. Чтобы выздороветь, он беспрерывно пьет сырые яйца — прокалывает с обоих концов дырочки и высасывает содержимое толстыми мокрыми губами. Потом облизывает их фиолетовым языком и выбрасывает в окно. Они падают на клумбы и валяются там белыми цветами–мячиками.

Мы сыплем в дырочки песок…

Дома меня окружал мир книг. В четыре года я начал их читать сам. Первая книга, которую я прочитал, называлась «Оливер Твист» Чарльза Диккенса. Почему она мне попала в руки?

Почему мне дали ее прочесть? Но когда я ее дочитал до конца мама повела меня на Елоховскую улицу в кинотеатр «Третий Интернационал» с фойе и длинным неудобным залом, заставленным мебелью с кривыми спинками, кривыми рамами зеркал и кривыми плафонами над головой и по стенам. В этом кривом «интернационале» я увидел свой первый фильм… «Оливер Твист»…

Судьба Оливера дважды прокрученная в моей бедной детской голове поразила меня. Я заболел… Или мама предвидела мою судьбу и решила хоть как–то подготовить меня к ней, показав ее?

От моей мамы можно было ожидать такой прививки.

Мать и отец постоянно были «на работе»: мама — в своей Басманной больнице и поликлинике, папа — в ГАССО и ЦАГИ.

Мама «оперировала больных» и «учила студентов и врачей», папа учился сам и еще «служил». Вечерами он занимался в адъюнктуре факультета металлургии Высшего технического училища в Лефортове. Глубокой ночью в его кабинете горел свет. Окрашенный в зеленый цвет абажура, он через матовое стекло двери освещал мою комнату. Свет был волшебным.

Иосиф учился в бывшей гимназии фон Дервиз по Гороховской улице, 10, созданной в средине ХIХ века и опекаемой этим известным железнодорожным инженером и магнатом. Радетелем российского образования. Перед отправлением в школу, рано утром брат отводил меня в укутанный сверху донизу кронами лип «дачный конец» Доброслободского переулка.

Там, на верхнем этаже старинного дома, старенькая фрау Эрнестина—Элизе Курц «держала» детский садик.