Моя сельскохозяйственная карьера - 11

Через месяц или через два, А.А. Никонова и меня пригласил к себе М.С. Горбачев. Он был тогда секретарем ЦК по сельскому хозяйству, т.е. ведал в те времена всем сельским хозяйством страны. Александр Александрович уже был тогда избран президентом ВАСХНИЛа. Разговор шел о Ставрополье, о взаимодействии Большой Академии со ставропольским сельхозинститутом, в частности. Обстановка была рабочая и более чем доброжелательная. Михаил Сергеевич интересовался успехами института, проявлял понимание многих деталей - обсуждение шло легко и деловито.

Но в конце произошел сбой. Михаил Сергеевич меня спросил о моем общем впечатлении о состоянии дел в Ставрополье, о том, как используются результаты работ института, как они внедряются в практику. Успокоенный мирным деловым тоном разговора я сказал то, о чем думал последнее время. "Край на подъеме. Это очевидно. Там много дельных и знающих людей. Но есть одна беда - аппарат крайкома: вмешивается когда не надо, и во что не надо!" И начал приводить примеры.

По ходу моего рассказа, Горбачев все больше и больше мрачнел. И неожиданно, лаконичной репликой прервал мой рассказ; "Аппарат, это гораздо сложнее чем Вы думаете". Никакого обычного монолога. Сухое расставание без каких-либо пожеланий на прощание. Хозяин кабинета был явно рассержен. Только позднее я понял свою бестактность - нельзя прикасаться к святая святых.

В системе власти и, прежде всего партийной власти, существовали определенные неписанные правила игры, обязательные для всех и для рядового инструктора, и для секретаря ЦК и, как потом мы поняли, и для генсека, тоже. Все они были в системе, и все держались на одностороннем "ТЫ", в частности. Именно аппарату принадлежало все, он был истинным владетелем собственности. Но каждому было отпущено только то, что было ему положено, и отдыха, и продовольствия, и других жизненных благ, ну и конечно, обращения "ТЫ" со всеми, стоящими ниже, чем ты в партийной иерархии. И категорический запрет обсуждать что-либо, относящиеся к этим прерогативам, с кем-либо из нас, стоящих вне системы, вне номенклатурного аппарата и даже со своими коллегами, стоящими на нижних ступеньках. То, что происходило за зелеными заборами, то, о чем говорили там, что ели и что пили нас не касалось. Это была тайна, которая охранялась куда строже, чем все военные секреты вместе взятые.

И мой инструктор безобразничал в колхозах, орал на пожилых людей не потому, что это требовало дело не потому, что они допустили те или иные огрехи, а для того, чтобы люди каждодневно, ежечасно чувствовали, кто есть настоящий хозяин на этой земле. Если бы они потеряли, хоть одну из ниточек, которыми был связан Гулливер, то они потеряли бы все. Я думаю, что Горбачев, лучше, чем кто-либо понимал эти правила игры. Сейчас я уже знаю, что эти правила игры сложились постепенно, сами собой. Что они даже противоречили интересам партии и ее власти, что следование им вело саму партию к гибели. Но сделать никто ничего не мог, даже если и понимал трагизм положения. Теперь я думаю, что Горбачев это тоже понимал.

И, тем не менее мне кажется, что он все же переоценивал, сковывающий потенциал Системы. Это помешало ему, однажды, правильно поставить цели и выбрать более легкий путь вывода нашего общества на "естественный" путь развития.