Компания, в которой вечерами вращался Ф.М. Бурлацкий мне тоже не очень пришлась по душе. Но все же более приемлемой, чем "компания интеллектуалов". В ней были люди самые неожиданные и получавшаяся смесь была, вероятно, весьма любопытна. Особенно для меня, человека постороннего.
Вечером обычно смотрели какое-либо кино, а после "кина" шли в столовую пить кефир ("интеллектуалы" у мадам Самойлович в это время пили водку - ее приносили гости, а мадам обеспечивала чай. Пили мало, потому закуски после ужина не полагалось). Вот тогда-то за кефиром и начиналась настоящая жизнь в этом самом доме творчества. Кто-то окрестил это времяпрепровождение кефирной оргией, что очень соответствовало происходящему. Начинался разговор с обсуждения очередного кинофильма, а потом уходил далеко в сторону и разгорались нешуточные страсти. Мне было очень интересно все это слушать - как "кефирные обсуждения" и по тематике, и по манере разговора были непохожими на то, к чему я привык. Как будто бы я попал в другой мир!
Когда кефир оказывался весь выпитым, то компания в полном составе уходила гулять. Сверкающая луна, воздух, напоенный весенним морозцем, и обнимающая ночная тишина совсем не гармонировали с темами кефирных баталий. Споры постепенно затухали, и успокоенная публика понемногу возвращалась в собственные комнаты без собственных удобств.
Во время "кефирных оргий" возникали разные неожиданности и происходили открытия. Как-то давали "Чапаева" - прекрасный фильм братьев Васильевых, один из фильмов моей молодости. За кефиром все хвалили фильм и вдруг прозвучал вопрос - а какая сцена производит наибольшее впечатление. Почти единогласно психическая атака. И верно, когда видишь, как капелевцы идут на пулеметы - мороз пробирает по коже! Все разом начали на эту тему что-то говорить. И вдруг фальцетом кто-то произнес:" Как мы их расстреливали! Верно здорово!". На минуту наступило общее неловкое молчание, а затем раздался спокойный голос с характерным волжским оканием: "А чего радуетесь-то. Ведь Россию росстреливали. И когда опять токие нородятся!". Но эту реплику никто не поддержал. Говорил, оказывается Солоухин. Вот так я с ним и познакомился.
Мы потом с ним несколько раз разговаривали. В Москве от него кто-то приходил ко мне - собирали на ремонт какого-то подмосковного храма. Я, конечно, внес свою лепту в это богоугодное дело, да и сам Солоухин производил приятное впечатление. Мне нравилась манера Солоухина говорить о России, приятна и близка его жизненная позиция. Я думаю, что он также как и я предчувствовал разрушение России и также как и я размышлял о ее пути к концу тысячелетия... Но все же настоящего разговора и настоящей дружбы у нас не получалось - уж очень мы были разными людьми. Да и варились в разных котлах. Настораживала меня и его подчеркнутая почвенность. Я русский, люблю свою землю, но мне претит любое показное, а Солоухин, хоть и со "Владимирских проселков", а умел говорить, когда надо и без окания!
Свободное копирование
