И именно в это время я неожиданно получил приказ - новое назначение в Харьков и выезд немедленно! Я попросился на прием к начальнику управления кадров генералу Орехову - только он мог дать отсрочку. Я о нем уже рассказывал в предыдущем очерке и упомянул о его жестокости. Теперь я ее испытал полной мерой.
Он меня принял. И прежде, чем я успел доложить, начал говорить сам: "Капитан, Вы уже один раз не захотели работать в аппарате главкома, куда я Вас направил. Теперь Вы не хотите ехать в Харьков и пришли ко мне со всякими отговорками. Если через три дня не окажетесь на месте службы буду считать Вас дезертиром". Я пытался объяснить, что вовсе не собираюсь просить об изменении назначения и рассказал о том, что умирает мой младший брат, в результате ранения полученного на фронте. Умирает здесь рядом в клинике на Пироговке. Можно проверить это происходит в трех минутах от кабинета Орехова. Остались считанные дни. Я его похороню и сразу же уеду в Харьков.
Я замолчал. Генерал смотрел на меня презрительно, как на червяка: "Можете быть свободным. Вы получили приказание. Выполняйте!"
Я был в отчаянии. Уехать я не мог. Нарушить присягу тоже. Что делать? Мои знакомые в штабе Военно-Воздушных Сил достали мне телеграфный адрес начальника Харьковского училища генерал-лейтенанта Хадеева. Я ему послал длинную телеграмму - самую длинную, которую я когда-либо посылал в жизни. И в ней я объяснил все. Все, вплоть до угрозы отдать меня под суд. Через два дня получил лаконичный ответ:" Жду штабе, комната N.., такого-то числа 16.00. Пропуск заказан. Хадеев".
Невысокий пожилой генерал. Лицо неулыбчатое, суховатое, как и манера разговора. Кратко рапортую и протягиваю ему конверт с сургучными печатями - мое личное дело. С ним рядом какой-то уже немолодой сумрачный подполковник. Как оказалось, начальник кадров училища. Я об этом догадался сразу: все кадровики всегда сумрачные и всегда немолодые! Генерал разорвал конверт, вынул дело, бегло пролистал его и передал кадровику. Молчание. Ничего обнадеживающего. Я волнуюсь.
Потом вопрос: "Где брат?" "Здесь в клинике Бурмина. Надо только перейти через улицу". Генерал повернулся к подполковнику: "Ждите меня здесь, я скоро вернусь". Поворот ко мне: "Идемте". Мы молча пересекли Пироговку, прошли, вероятно, метров около 300 между клиниками и вошли в палату. Хадеев сразу же узнал Сергея. И что-то в генерале вдруг переменилось. Он сел к нему на кровать. "Держись солдат". "Стараюсь, да не за что ухватиться". Сергей виновато улыбнулся.
Я вышел на улицу, чтобы не разрыдаться.
Хадеев пробыл в клинике около часу. Он подошел ко мне, положил руку на плечо: "Итак капитан считай, - с сегодняшнего дня ты у меня на службе и на все виды довольствия поставлен. Я разговаривал с профессором. Конец может быть даже сегодня ночью. Перед выездом дай телеграмму".
Через несколько дней Сергей скончался. Перед моими глазами мое последнее посещение клиники. В палате лежало еще несколько молодых людей, тоже бывших фронтовиков. Во время его болезни я принес в палату старые журналы "Всемирный Следопыт" и "Вокруг Света", которые издавались еще в двадцатые годы. Они лежали около его кровати. Я сел рядом, мы молчали. Вдруг он сказал: "Ты их не забирай - он показал глазами на журналы они с удовольствием их читают". У меня комок подкатился к горлу.
Зал крематория был забит людьми в шинелях со споротыми погонами. Это были студенты 46-го года. Я видел их лица. Мужчины плакали. Плакали молча и никто не произносил никаких слов. Война снова вошла в нашу жизнь. Из жизни ушел солдат, погибший тогда, когда уже все казалось позади. Стояла тишина, которая объясняла все лучше всяких слов.
Из жизни ушел последний мне родной человек.
На следующий день я выехал в Харьков.
Свободное копирование
