Вот и началась моя жизнь в Ростове-на-Дону - почти пять очень счастливых моих лет. Несмотря на многие, как говорят математики, технические трудности, жизнь очень скоро вошла в спокойное хорошее русло. Как это ни странно, но квартирные дела довольно скоро устроились. Во всяком случае к моменту рождения моей старшей дочери у меня уже было две хороших больших комнаты в старой шестикомнатной профессорской квартире в одном из лучших домов на улице Энгельса, в самом центре города. В той же квартире жило еще две семьи сотрудников университета.
Сегодня принято ругать коммуналки - конечно это не отдельные квартиры, а тем более коттеджи. Но мы жили очень дружно в нашей квартире, и я с удовольствием вспоминаю довольно частые вечерние посиделки на общей кухне. Как это ни странно, но наиболее дружны между собой оказались женщины.
Я никогда не забуду, как в памятный день марта 53-го года я вернулся домой и застал всех трех обитательниц нашей квартиры на кухне - они дружно ревели. Я же шел домой в приподнятом настроении и размышлял: вот теперь, наверное, мою мачеху скоро вернут в Москву, а меня перестанут подвергать остракизму. Глядишь и мне в Москву скоро можно будет вернуться. Поэтому, увидев энтузиазм кухонных плакальщиц, я сказал фразу, которую они мне долго не могли простить, и за возможные последствия которой, я потом весьма опасался: "Чего дуры ревете? Может теперь только и начнется жизнь без страхов и оглядок".
В те годы мы, действительно, почти не говорили о политике. Это была запретная тема: нас всех научил горький опыт. Но и еще - она нас и не интересовала. Опять же жизнь так научила нас всех. Мы знали - никто ни о чем не должен спрашивать, нам все скажут, что нам надо знать и нечего проявлять инициативу, ни в чем, что даже отдаленно относится к компетенции "компетентных органов". Занимайтесь своим делом и не суйте не во что свой нос! Вот так мы и жили - работали, растили детей.
В Ростовском Университете мне как-то поручили вести философский кружок по методологическим вопросам физики. Одна из тем - "критика копенгагенской школы", о который я тогда впервые услышал. Поэтому я начал с того, постарался добросовестно разобраться в том, что утверждают Бор, Гейзенберг и их ученики. В библиотеке я раздобыл статьи Бора и других крупных физиков, которые приезжали к Бору и дискутировали с ним. Проблема мне казалась очень интересной, по-настоящему научной и я радовался такому партийному поручению. Замечу, что именно с того времени я стал считать Бора одним из величайших мыслителей ХХ века и моим первым настоящим учителем философии.
Однако, эти занятия методологическим вопросами физики чуть было не окончились трагически. Кто-то кому-то рассказал о наших занятиях. Меня вызвали в отдел науки обкома партии и спросили: "Что это Вы там прете всякую отсебятину. Вместо того, чтобы заниматься творческой работой и изучать рекомендованные материалы - популяризируете Гейзенберга (накануне мы разбирали его статью)? Так можете и положить на стол свой партбилет!" Я был снят с поста руководителя кружка. Правда, каких-либо административных последствий эта история, кажется, не имела. Вот мы и избегали любых обсуждений хоть как-то относящихся к политике и, особенно, комментирования происходящего. И даже смерть Сталина никак не обсуждалась. Ну просто никак! Умные пожимали плечами - поживем, увидим. Те, кто поглупее, повторяли написанное в газетах. У меня был тогда лишь один запомнившийся разговор.
В соседнем подъезде моего дома жил известный профессор-ихтиолог Пробатов Александр Михайлович. Я пошел как-то погулять по улице Пушкина - хорошая тихая улица, с бульваром посредине и неожиданно его встретил. Поздоровались, сели на лавочку - был хороший светлый день. Март в Ростове бывает великолепен! Помолчали. Подумали, как выяснилось - об одном и том же. "Хочется надеется Алесандр Михайлович". "Хочется, Никита Николаевич. Но хуже не будет - некуда. Мера все- таки есть". Вот и весь разговор.
Свободное копирование
