Начало

СВОБОДНЫЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ

Туман. Тамань. Пустыня внемлет Богу.

Как далеко до завтрашнего дня!

Лермонтов один выходит на дорогу

Серебряными шпорами звеня.

(Георгий Иванов. 1918г.)

НАЧАЛО

(Вместо предисловия)

Мысль о том, что однажды я, может быть, напишу эту книгу появилась у меня более 50 лет тому назад - в июне 1942 года.

Мы только что выбрались из нелепой ловушки, откуда, как вскоре поняли - могли бы вообще не выбраться. Последние несколько дней мы шли по колено в грязи по старым торфяным разработкам где-то к югу от станции Войбокало, не рискуя вылезать на сухую землю: над нами все время барражировал немецкий самолет-разведчик, который мы называли рамой. А в торфяной грязи нас не было видно. Мы тогда еще не знали, что такое Мясной Бор, не знали, что генерал Власов сдался немцам...Мы только искали линию фронта. А ее то и не было в тех приладожских болотах. Так мы и вышли к станции Войбокало не найдя линии фронта и не встретив, на наше счастье, ни одного немца.

А дальше была баня, чистое белье и более или менее сносная еда.

И вот я сижу на берегу Ладоги. Передо мной белесая гладь воды, уходящая за горизонт, неширокая полоска камышей, в которых прорублены дорожки для лодок. И кругом разлит удивительный покой. Я не знаю, который час: в этих широтах в июне вечер незаметно переходит в утро. Да так ли это важно, когда война отступила - пусть лишь на какое-то время. Она тоже ушла за горизонт, как и бесконечная гладь Озера. А есть ли у него вообще другой берег? Прерывается ли где-нибудь эта спящая в предутренние часы спокойная водяная равнина?

О близком будущем как-то не думается. Через месяц остатки полка отвезут в город Алатырь, где мои товарищи начнут осваивать новые самолеты Казанского завода, с которыми в июне 43-го мы неожиданно появимся под Мценском. Где-то в средине зимы и я окажусь в Алатыре. Но меня еще ожидает осень под Шлиссельбургом, куда меня отправят с моими оружейниками.

Там будут разные перипетии, в которых шансов выжить вероятно было не так уж много. Но мне "повезет". Однажды, когда блокада Ленинграда уже будет прорвана, кусок мерзлой глины во время бомбежки ударит по моему позвоночнику. И меня отправят в госпиталь под Волхов, а затем в мою старую часть в славный город Алатырь. Что же касается моих оружейников, то их всех оставят в четырнадцатой воздушной армии, где их будут продолжать использовать и как оружейников, и как задних стрелков на Ил-2. Я так и не знаю - дожил ли кто из них до конца войны. Никого никогда я больше не встретил. Вот и не знаешь от чего тебя охранила судьба! Может быть ей и был тот кусок мерзлой глины, от которого я всю жизнь страдал радикулитом.

Но все это будет в будущем, а пока я наслаждался покоем, смотрел на гладь озера и слушал шепот камышей. Я повторял какие-то стихи. То ли я их придумал сам, то ли они выплыли из памяти. Но помню я их и сейчас через 50 лет. Вот они.

Как светлы без луны

Эти белые ночи.

Серым блеском полны

От движенья волны

Камыши у подножия рощи.

Я лежал на траве у корней старой березы, смотрел на водную гладь и лениво думал о будущем. Мне не приходило в голову, что я могу погибнуть. Нет. Вот окончится война и пройдут десятилетия. Мне, наверное, будет дано многое сделать - я чувствовал в себе столько энергии и силы - таково это свойство юности, как и вера в то, что со мной и не может ничего случиться! Я, конечно, знал, что порой мне будет очень трудно, но был бесконечно убежден, что со всем справлюсь и, может быть однажды я напишу, ко всему пережитому и сделанному, свое послесловие. А может быть и наоборот - предисловие?

Я уже тогда понимал, что жизнь - это всего лишь хрупкий мостик между двумя небытиями. Но все же мне хотелось, чтобы книга, которую я вероятнее всего напишу, была бы предисловием. А уж если послесловием, то послесловием к стихам, как символу чего-то прекрасного. Так думал я тогда.

Но такому свершиться было не суждено. Да и не могло оно свершиться. Тогда я этого еще не понимал, как и того, что силы и время у человека ограничены, а замыслы, как правило, не сбываются. Да и жизнь, как оказалось, вовсе не была похожа на стихи. А что касается предисловия, то мне даже трудно вспомнить - что я имел тогда в виду?

Но все же, вот она книга. Не даль свободного романа. А даль свободных раздумий и дань памяти. Некий своеобразный документ о ее авторе, его работе и его стране. О бесконечно сложном, противоречивом и трудном ХХ веке, который я, в одной из своих работ, назвал веком предупреждения. И мне хочется думать о том, что эта книга кому-то будет интересной и кому-то окажется нужной в его трудном пути по шаткому мостику. Может быть для него она и окажется предисловием.

Эти часы, проведенные на берегу Ладоги, их сосредоточенное одиночество остались со мной на всю жизнь. Я понял прелесть таких часов. Я шел на озеро, собираясь купаться, но так в воду и не вошел. Но когда уходил с озера я, как бы почувствовал себя крещенным в новую веру. И эти часы, действительно вошли в мою жизнь - и в горе, и в радости я часто снова остаюсь на едине с самим собой. Тогда в своих раздумиях я часто видел снова бледные, бескрайние и успокаивающие просторы озера, а в шуме камышей мне чудилась какая-то скрытая сила. И они мне давали опору в невзгодах, опору против суеты и скверны. Может быть тогда у Ладоги, у ее спокойных бледных просторов, я научился в одиночестве находить защиту от одиночества.

Эту книгу правильнее всего было бы назвать так: "избранные места из моих размышлений с Ладожским озером". О, прошлом, настоящем и, может быть, будущем.