* * *
Мы бросались в глаза. Мы вечерами были вместе. Другие встречались один раз только для удовлетворения своих потребностей. А мы были постоянной парой. Хотя доказать нельзя было, что между нами были близкие отношения, но было совершенно очевидно, что мы друг друга любили. К нам в лесу неоднократно нагрянули патрули во главе с командиром охраны и проверяли, находимся ли мы на месте.
Однажды Ворошилов вызвал меня в контору и предупредил, чтобы я прекратил связь с Наташей:
– Чтоб я вас больше не видел вместе! – сказал ей.
– Это невозможно, – ответил я. – Мы любим друг друга, и вообще у нее ведь скоро срок кончится.
В первых числах сентября был развод в проливной дождь. Бригада Наташи работала в болотистом месте. А у Наташи в тот день началась менструация.
Лекпом был уже не Рудаков, а некий Малофеев, врач по профессии. Наташа к нему пошла за освобождением, а он ей отказал. Это было неслыханно. Женщин в этом случае всегда освобождали.
Пришлось Наташе выйти в ненастье, в сырость и холод. Вернулась она вечером с высокой температурой и сильной болью в придатках.
Я вошел к Малофееву и спросил его, почему он не освободил Наташу. Он ответил, что Ворошилов ему приказал ни при каких обстоятельствах Наташу не освобождать.
Наташа слегла и больше не встала. От боли она кричала день и ночь.
Я обратился к Ворошилову с просьбой, чтобы ее отправили в центральную больницу, которая сейчас находилась в Ликино.
– Ничего с ней не будет, – сказал Ворошилов. – Больше притворяется, чем болеет.
Андрей Роледер пошел со мною к Малафееву. Он имел право отправлять тяжело больных в Ликино.
– У нее загноение матки, – сказал Малофеев, – но отправить не могу. Ворошилов мне это не простит и отправит меня на лесозаготовку.
Два месяца лежала Наташа в женском бараке, вся покрытая потом, исхудавшая, измученная, с кровотечением.
Однажды вечером ко мне подошел воспитатель Шитиков и высказал свое возмущение бесчеловечностью Ворошилова:
– По нем давно тюрьма плачет. Государство обманывает приписками, получает незаконные премии, да морально разложенный тип. Ведь мне известно, что он держит в своих любовницах Кушнареву и Сивицкую. Я не очень грамотный, ты бы лучше написал все это Буяку. А я бываю там в отделении в КВЧ и передам твое заявление лично Буяку.
Я поверил Шитикову, написал подробное заявление и на имя начальника отделения Буяка и передал его Шитикову.
На другой день, когда я в конторе вечером составлял наряд, Ворошилов позвал меня в свой кабинет.
Он был очень взволнован, старался со мною говорить ласково.
– Я тебя чем-то обидел? – спросил он.
– Да, – ответил я. – По вашей вине погибает Наташа.
– Неужели из-за какой-то поганой бабы мы с тобой поссоримся? Что же ты такие гадости на меня сочинил?
Оказалось, что негодяй Шитиков меня преднамеренно провоцировал и мое заявление передал Ворошилову.
– Хотите, чтобы я молчал, тогда отправьте Наташу к профессору Гнучеву в больницу.
На другой день после этого разговора, когда я вечером вернулся из леса, Наташи в лагере уже не было. Ее отправили в Ликино. Она ходить не могла. Ее вынесли и посадили в бричку. Кто днем в лагере был, рассказал мне, что она истошным голосом меня звала по имени.
Зайду вперед. Я получил от Наташи два письма. Первое получил, находясь в Ликино. Она писала из Серова, что она освободилась и кое-как добралась до Серова, где ее поместили в больницу и удалили ей матку. Второе письмо я получил в Усть-Еве. Она сообщала, что находится у своей сестры Розы Клейман в Ростове-на-Дону. Весною 1942 года Роза Клейман мне сообщила, что Наташа умерла от рака матки и похоронена где-то в эвакуации.
Свободное копирование
