Лирический дивертисмент

Лирический дивертисмент

Жизнь не ограничивалась журнальными заботами. Были не менее значимые радости.

Было покончено с разными метаниями, и мы стали жить с Аленой "на постоянной основе", в моей однокомнатной в Угловом переулке. Наши души пели. "Сплетенье рук, сплетенье ног, судьбы сплетенье", - цитата. Нашли друг друга - повезло...

Между тем, ранней весной 1970 года было получено, наконец, долгожданное удостоверения члена Союза писателей СССР. Отметили событие как большой семейный праздник. Накрыли большой стол в "Славянском базаре" на Никольской. Сейчас того знаменитого ресторана нет, а тогда его на время открыли, не забыв повспоминать двух "основателей", которые именно здесь когда-то придумали Художественный театр. Всех наших гостей не припомню, но точно было драматурги Исидор Шток, Игорь Соболев, поэт Анисим Кронгауз, театральный критик Владимир Фролов, Анатолий Алексин и несколько дам из министерства культуры.

Чтобы окончательно проникнуться своим писательским состоянием, оставалось побывать в Коктебеле, в том заповедном вместилище отечественных литературных талантов, где они запросто точат лясы вечерами, жарятся на одном пляже, орудуют ложками в одной столовой. Ощутить себя пусть не ровней, то хотя бы приобщенным - это ли не тайное снобистское наслаждение! Летом туда и отправились.

Нас поселили в отдельном коттедже. Точнее, в одной из его половин, но с собственным входом и персональной верандой. Шикарно! На веранде поставил пишущую машинку. Предстояло "добивать" последнюю в соавторстве пьесу для детей "Знамя 10-й бригады". Через год, в том же Коктебеле, буду писать "Ясную Поляну".

По утрам бежал "трусцой" - час-полтора, в сторону Щебетовки и обратно.

Солнце раннее, а печет немилосердно, в сухой траве вдоль дороги мечутся мошки, и обязательно над головой появляется - будь он не ладен! - грохочущий биплан. Он выбрасывает из-под хвоста струю розового дыма, который медленно расползается над полями - сельхозавиация что-то распыляет, что, видимо, приносит пользу посевам, но чем дышать явно нельзя. Бегу, сжимая губы, пока самолет не улетит. И бегу дальше, проталкиваю себя вперед, окончательно раскатываюсь, врабатываюсь,. И вот ноги делаются легкими, как мысли, становлюсь совсем ловким, неутомимым животным, с послушным телом и глубоким дыханием. И таким - мокрым, растаявшим, счастливым, что одолел, появляюсь на нашей веранде и без сил падаю на стул. Алена протягивает пляжное полотенце, - вытрись...

Я начинал день с раннего бега, а Юлик Семенов в это время уже трещал на пишущей машинке. Он прибыл сюда из Гагры. В том Доме творчества за отпущенный путевкой срок он настучал 250 страниц для нового романа. Здесь спешил сделать столько же.

Увидев меня в первый день, он подмигнул: "Привет, резидент!" Я отозвался: "Майору привет!" Мы знали, о чем речь.

Как-то он принес в "Труд" отрывок из новой повести. В ней рассказывалось о спасении советским разведчиком от тотального уничтожения взрывом прекрасного польского города Кракова. Повесть называлась "Резидент "Вихрь". Отрывок набрали, поставили в номер. И вдруг звонок из цензуры: в таком виде печатать нельзя, те функции, которые у автора выполняет герой, не являются функциями резидента. Меняйте название!

Семенов быстро приехал в редакцию. Сидим, думаем, что делать. И тут меня осеняет: "Слушай, а в каком звании этот резидент?" - "Майор". - "Так давай так и назовем: "Майор "Вихрь". Юлиан сразу согласился, согласилась и цензура. Повесть "Майор "Вихрь" стала знаменитой. Могу считать, что "и мы пахали". С тех пор Юлиан и называл меня при встречах "резидентом".

Основную часть дня писатели, их родственники, а также разнообразные счастливчики, сумевшие достать сюда путевки, проводили, конечно, на пляже. Здесь возникали связи и даже начинались дружбы.

Григорий Нерсесович Бояджиев в разношенных плавках возлежал на шезлонге и перечитывал "Дон Кихота" в подлиннике. Ему за шестьдесят, нам за тридцать. Он так бодро "положил глаз" на мою Алену, что сразу пришлось забыть эту разницу. Никто и не заметил, как он стал естественной принадлежностью нашей микрокомпании, в которую входили мы с Аленой, пока не добравшиеся до загса, Лева Новогрудский с его нерасписанной многолетней женой Люсей, Юра Ряшенцев, с женой расписанной, и кто-то еще периодически примыкал.

Григорий Нерсесович недавно побывал с туристической группой в Испании. В группе был Никита Богословский. Однажды им повстречалась ослепительной красоты монашенка. Богословский обернулся ей вслед и изрек: "Католичество переходит в качество". После этой байки, которую Бояджиев рассказал как бы для знакомства, стало ясно: этот пожилой тип в разношенных плавках, с интеллигентным животиком и с толстой книгой - наш человек.

Чья-то семилетняя девочка то и дело подходила к нему, теребила за полотенце, стараясь обратить на себя его внимание, и мешала читать. Когда девочка возникла в очередной раз, Бояджиев прокомментировал:

- Она так зачастила ко мне, будто ей не семь, а семнадцать...

Профессор Бояджиев заведовал кафедрой зарубежного театра в ГИТИСе, был учеником легендарного Дживелегова, и сам был знаменит немало - автор блистательных книг о Мольере, о "Вечно прекрасном театре Возрождения", плодовитый критик, успевший побывать в числе лидеров у "безродных космополитов", член художественного совета скандальной Таганки. Вот с такой яркой персоной, едва познакомились, Алена ушла с пляжа "за водой и сигаретами". Персона позвала за компанию. Не могу сказать, что их затянувшееся отсутствие сколько-нибудь меня напрягло, но дружеских подначек , пока они где-то ходили, наслушался...

Вечером он появился на нашей веранде во вполне корректных шортах и с алюминиевым чайником, прихваченным в столовой, полным сухого вина. Пришел не один. С ним была таганская актриса Ира Кузнецова. Она, оказывается, обитала где-то неподалеку от писательской территории у родственников и решила проведать маститого критика. И молодые актрисы любят красноречие. А также винцо из алюминиевого чайника.

Много было смеха. Мэтр импровизировал. Одарил монологом о величии платонической любви, в том же легком разговоре не забыл своего любимого Шекспира. Выдвинул, например, тезис, который сходу было и не осознать: в современность Шекспира вынес Шиллер, а теперь Шекспир должен спасать Шиллера.

И потом было много разных интересных бесед. Однажды вдруг он высказался о соавторстве. Я навострил уши, поскольку к тому времени уже сильно утомился от писания вдвоем. От соавторства, сказал наш почти классик, немало, кстати, сочинявший на пару с Дживелеговым, может выиграть литературная техника, но можно потерять главное - индивидуальность.

Я согласился, Лева помрачнел.

К моим утренним пробежкам он отнесся философски, сказал: " А все-таки, мне кажется, такие длинные пути лучше преодолевать в воображении".

Тут согласился Лева, а я бегать продолжил...

На пляже он делился последними впечатлениями. Его соседом по столу оказался сотрудник аппарата Союза писателей России, простой человек, издавший в провинции толстый роман под названием "Пути и судьбы".

- Да, незамысловатое название! Сразу тянет прочитать...Он совершенно глух к языку - все еще не может усвоить мое отчество! Ни разу не назвал правильно.

- Но вы откликаетесь, Григорий Нерсесович?

- Откликаюсь, куда деваться! Сначала пробовал поправлять, теперь надоело.

Однажды, допивая компот, сосед его спросил:

- А вам не кажется, Григорий Нарпасович, что слава Гамлета слишком преувеличена?

Бояджиев поперхнулся и замолчал до пляжа. Более удачного объекта для такого вопроса, было, конечно, не найти...

Есть люди, при общении с которыми вдруг обнаруживаешь себя словно бы обескрыленным, неинтересным, туповатым, словом, явно хуже, чем ты есть на самом деле. А бывает наоборот: общаешься и вдруг вырастаешь в собственных глазах, сам себе кажешься лучше, талантливее, интереснее. Такое случается не часто. Заражать лучшим - редкий дар. Бояджиев был именно из таких. Ему хотелось задавать главные для тебя вопросы.

Как-то поделился заветным: хочу, мол, написать пьесу о последних днях Льва Толстого, впервые в истории нашего театра вывести его как персонаж драмы на русскую сцену.

Реакция последовала самая добрая, даже вдохновляющая: делайте, замечательно! "Вы, наверное, вообще скоро бросите штатную работу. Я вижу - созрели, - сказал он. - В вас есть хорошая спортивность. Действуйте. Однажды, знаете, я о сходном думал. После Креона, его гениально сыграл Евгений Леонов в театре Станиславского, зашел к нему за кулисы поздравить, и я ему сказал тогда: вам надо сыграть Льва Толстого! Вот ведь совпадение..."

Друзья, прикалываясь, частенько обыгрывали мое необычное имечко - Даль, в основном не далеко удаляясь от названия поэмы Твардовского "За далью даль". Бояджиев взглянул на это дело по-новому, он сказал: "Не в Даль, а поперек".

В Москве Бояджиев позвал в гости. Его квартира была во втором доме, если идти от станции метро "Аэропорт" по Черняховского, на предпоследнем этаже, точно под квартирой Константина Симонова. Были там Алов с Наумовым, красивая студентка Мила, которую Григорий Нерсесович представил как свою дочь (позже она станет известным искусствоведом и автором дамских романов), были другие люди. А до того, как Тоня, жена, позвала к трапезе, Бояджиев увлек нас с Аленой в кабинет. Там на письменном столе под стеклом увидели знакомые фотографии: Алена у кипарисов, на скале, в пене прибоя. Это была моя коктебельская работа, а мэтр потом, на пляже, отобрал из пачки отпечатков те, что ему понравились.

Григорий Нерсесович Бояджиев умер огорчительно рано, через три года после того Коктебеля, было ему всего 65. Ничто не предвещало конца босому мудрецу, бегавшему за вином с алюминиевым чайником.

Недавно, готовясь к этой книге, перебирал архив и обнаружил блокнотные листочки с шуточными стихами, адресованными Бояджиеву, именовавшемуся в нашей компании почему-то Груня, его юморные телеграммы, присланные нам из Москвы - он тогда уехал раньше. Нашел и снова убрал. А во второй раз найти так и не смог. А можно было бы процитировать... А потом подумалось: надо ли? Зачем? Что скажет постороннему? Вполне достаточно осознания, что такой человек счастливо встретился, а, уйдя, в тебе остался.

Каждый год книги Григория Бояджиева открывают для себя все новые и новые студенты, их изучают и комментируют профессора, причем не в одной России, - они переведены на многие языки. Их читают и просто так - для ума и удовольствия.

А я думаю иногда: как все-таки удачно тогда получилось - устроиться на пляже рядом с шезлонгом, на котором интеллигентный человек читал "Дон Кихота".

А вообще говоря, писательский Дом творчества в Коктебеле был не только для писателей. Он был еще и вожделенным центром притяжения для советской интеллектуальной тусовки. Затесаться летом в пляжные писательские ряды на один, а то и два путевочных срока считал для себя престижным и доктор биологии, и академик физики, и дочка любого замминистра. Здесь побыть, а потом дома в разговорах небрежно пробрасывать что-нибудь про Юльку Семенова, Женьку Евтушенко или даже про Эдика Радзинского, слывшего неслыханным знатоком коктебельской женской природы...

Человек, как-то ободравший меня на пляже в стоклеточные шашки, оказался директором Института теоретической физики Академии наук СССР, - тогда еще член-корр, позже он станет академиком, - Исааком Марковичем Халатниковым. Он отдыхал с женой Валентиной, которая была, между прочем, родной дочерью легендарного Щорса, героя гражданской войны. Тот мой проигрыш был тем более для меня странен, что в местных пределах я слыл непобедимым шашистом. Побеждал всухую, даже давая сеанс на пяти досках юным и не очень обладательницам бикини. Бикини тогда входили в моду. А тут возник пятидесятилетний, сутулый и лысый, хиляк, у меня же выяснил, чем отличаются правила стоклеточных, то есть международных, шашек от русских, и сразу выиграл!

Так познакомились.

Халатников был любимым учеником лауреата Нобелевской премии, а также Ленинской, трех Государственных, а еще он был Героем Социалистического труда и академиком, - гения теоретической физики Льва Ландау. Некоторые принципиальные работы они выполнили даже вместе. Когда Ландау умер, Халатников занял его директорское место. А чтобы к шашкам больше не возвращаться, сообщу, что, как выяснилось, Халатников еще до войны был мастером спорта по русским шашкам. Понятно, что в силу общего развития ему ничего не стоило оперативно перестроиться на международные...

Огорчение проигрышем никак не отразилось на наших дальнейших отношениях. Мы частенько прогуливались по дорожкам, и прогулки эти были украшены интереснейшими рассказами Халатникова о физике и физиках, а особенно, конечно, о самом Ландау, которого в ближнем окружении называли коротко - Дау. Это именно Халатников после страшной автокатастрофы, в которую попал Дау, организовал перевозку аппарата Энгстрема - "искусственные легкие" в больницу N50 (тогда аппаратов была всего два на Москву). Опоздай они на час - Ландау не стало бы стразу. Но он прожил еще семь лет.

По свидетельству Халатникова, когда Дау пришел в себя после реанимации, он заявил, что хочет вступить в партию. Это стало сенсацией. Ведь до того, сколько его ни склоняли, он никак не соглашался. Видимо, автомобильное потрясение не только нанесло ему непоправимый физический ущерб, но и что-то сдвинуло в его идеологии.

Суть да дело, какое-то время прошло, секретарь парткома института ему говорит: "Дау, вы хотели вступить в партию, давайте, пишите заявление!" "Ну, нет! - ответил Ландау, - я не хочу быть в одной партии с этим балаболкой Семеновым!" И написать заявления категорически отказался. Николай Николаевич Семенов, если кто не знает, - один из основоположников химической физики, лауреат Нобелевской премии.

В старом блокноте нашел записанные тогда же в Коктебеле со слов Халатникова три любимых анекдота Ландау. Именно они доставляли гениальному физику, всегда склонному к шутке, особое удовольствие, уверял рассказчик.

Думаю, читатели не осудят за отвлечение на такую ерунду: анекдоты сегодня в каждой газете или журнале по десятку на дню. Но эти-то анекдоты любил сам Ландау!..

Вот первый.

В купе вагона оказываются двое - она и он. Он затевает с незнакомкой изысканную беседу: "А вы видели "Лоэнгрина"?

- Не видела и видеть не хочу. А будете показывать - проводника позову!

Анекдот второй.

У Мойши была невеста, но он тянул и тянул со свадьбой, все никак не решался.

- Что же ты, Майша, пора уже, сколько можно тянуть!

- Хорошо, - сдался Мойша. - Но все-таки сначала вы ее полностью разденьте и мне покажите.

Раздели, до нага, показали. Он смотрел-смотрел. "Нет, - говорит, - не хочу. Она косит.

И, наконец, третий.

- Вы знаете, наш ребе совсем уже того... Уверяет, что регулярно с Ильей-пророком играет в карты!  

- Ваш ребе - настоящий враль!

- Ну да, будет Илья-пророк с вралем в карты играть!

Не многим дано разбираться в том, что нового внес Ландау в понимание магнетизма, сверхтекучести и сверхпроводимости, в физику твердого тела или, например, в квантовую электродинамиу, а вот любимые им анекдоты, оказывается, вполне постижимы. Так что будем довольны, что достигли уровня Ландау хотя бы на уровне анекдотов.

...23 февраля 1972 года в четыре часа по утру Алена растолкала меня и сказала: "Пора!.. Надо идти..."

Мы прошли от Углового переулка по Бутырскому валу до белой громады старообрядческой церкви. Она высилась тогда одиноко - не было обступивших её теперь черных небоскребов. Свернули в глубину квартала. И там я передал свою женщину другим людям - в родильный дом. Алена, сопровождаемая нянечкой, ушла в перспективу коридора, а я вернулся в белесое утро под алюминиевое февральское небо..

В редакции ничего не сказал. Днев дважды сбегал в роддом, и оба раза попадал на перерыв в справочном окошке. Ни с чем возвращался. Состояние было странное, сбивчивое, ощутимо подмешанное страхом.

Стал периодически звонить. В пять часов дня новостей еще не было. Не было и в восемь вечера, когда вернулся к себе в Угловой.

-Хорошо, - рассудил тогда, - процесс, который меня интересует, не бывает бесконечным. Чем больше проходит времени, тем ближе финал. Пойду-ка в роддом, сяду в вестибюле и - дождусь!

Шел, понятно, тем же путем, что утром шли с Аленой. Стемнело. И вдруг уже на подходе к цели в небе что-то треснуло, будто над головой разорвали гигантское полотно, и стало светло от занявшего пол неба фейерверка. Салют! Сегодня же деньСоветской армии! Я же сказал в начале, что было 23 февраля...

Как потом выяснилось, рожая, Алена слышала салют.

- Надо же! - удивлялся я на ходу. - Если - девочка, - боевая подруга, мальчик - защитник Родины!

Конечно, я был нацелен на мальчика. Он будет бегать быстрее меня, гораздо дальше прыгать, с малолетства обучу стоклеточным шашкам, он прочитает все книги, которые прочитал я, кроме того, прочитает новые, которые появятся. Будем вести беседы о высоком, о смысле жизни, например, в чем я не дотянул, он дотянет, пойдет дальше. Он станет писателем - не чета мне. Сделаю из него настоящего мужчину!

Засев в сумрачном вестибюле родильного дома, стал ждать: кто?

Вышла врач Маргарита Михайловна - полгода назад нас с ней познакомили, она следила за Аленой, теперь приняла роды. Мы с ней потом свели

Сашу и Риту Свободиных, тогда очень кстати оказалось ее мастерство...

И вот она, вся такая маленькая, в белом халатике, добрая, ласковым голосом мне сообщает: " У вас девочка, три двести, рост пятьдесят сантиметров, все в норме... С мамой были небольшие сложности, но сейчас хорошо..."

Я не сразу понял, о какой маме речь. Но быстро дошло - Алена теперь мама. А вот от того, что девочка - видимо, сильно изменился в лице.

- Ну что вы так!- молвила Маргарита Михайловна мягко. - Будете растить дочку.

Из телефонной будки позвонил Алениной матери - Нине Анатольевне: все нормально, девочка. Потом набрал номер родителей. Трубку взял отец. Диалог сложился всего из двух реплик:

- Получилась девочка.

- Мужайся, сын.

Куда податься со своим горем? Один, как перст: Алена занята, друзьям звонить поздно. Спустился в метро и приехал на Пушкинскую. Там ресторан ВТО, родной. Сел за отдельный столик, заказал, что полагается, и графинчик с водкой.

- Ты что сегодня на себя не похожий? - поинтересовалась официантка Люба, средних лет женщина, с которой за минувшие годы стали, как свои. Впрочем, как и с остальными официантками тоже. Каждой можно было и не заплатить, если трудности, а отдать завтра.

- Только что девочка родилась, дочка, - признался я .

- Так поздравляю! - почти взвыла Нина от счастья.

- С чем? Не мальчик же...

- А ты мальчика хотел?! Ну, даешь! Девчонка - это же лучше!

Через пять минут все официантки знали, что меня надо спасать. Они сгрудились у моего стола и наперебой стали объяснять, чем девочки лучше мальчиков. Когда графинчик закончился, принесли другой, полный - от себя.

В какой-то момент официантки поняли, что я жить все-таки буду и удалились по работе, а ко мне за стол подсели две знакомые критикессы, обе умные, острые на язык - письменный и устный, внешне очень эффектные: Вера Максимова и Оля Симукова

Они сразу врубились в тему и смотрели на меня с откровенным сожалением. Да и как еще им было смотреть на недоумка, который сам не знает, как ему повезло - оказался отцом дочери, а не какого-то там сына, которому еще идти в армию и не известно, чем это кончится, а старым родителям он никогда не подаст стакана воды, что гарантированно сделает любая дочь. А твоя с Аленой уж наверняка!..

Дальше кандидат искусствоведения Вера Максимова исчезла, а я оказался в театральном доме, что в Каретном ряду, в квартире Ольги Симуковой. Но не один. Там уже присутствовал молодой артист из театра им. Станиславского Вацлав Скраубе. Он, сидя на кровати, перебирал гитарные струны и выглядел, как дома. Эта выразительная картина открывалась моему сознанию только периодически, при этом она покачивалась, но иногда обретала резкость.

То, что я их оставил вдвоем, - это точно. Но как, по каким законам перемещения тел в пространстве, я оказался там, где мне и полагалось быть: на тахте, так и оставшейся разобранной после ухода Алены в сторону старообрядческой церкви, вот этого объяснить я был не в состоянии.

Пробудился в самочувствии совершенно жутком. Все внутренние закоулки тела словно наполнились мелким песком, который еще и скрипел при малейшей попытке сдвинуться. Во рту было сухо, как в чайнике, который выкипел. Но вот душа... А душа моя ликовала! Она парила и пела где-то у потолка однокомнатной квартиры, периодически опускалась на тахту к опрокинутому навзничь хозяину и был в той душе праздник, упоительно легкий и даже крылатый: я - отец! У меня - дочь! Такого счастья еще недавно не было, со вчерашнего вечера оно - самая реальная реальность!

Счастливый, я втащил на живот телефонный аппарат и принялся обзванивать друзей, чтобы всем сообщить мою новость.