Эпилог - 1

Эпилог 

На фото: После войны. Ханна Морткович-Ольчак и Янина Морткович в Кракове

Бабушка и мать в Варшаву уже не вернулись. До конца жизни так и остались в Кракове, в Доме писателей, где пришлось опять налаживать быт. И, будто Феникс из пепла, также заново возникло издательство Мортковича, правда, всего на несколько лет. Но успели выйти в серии «Под знаком поэтов» серенький и пока еще дешевенький томик стихов «Мертвая погода» Леопольда Стаффа и «Век поражений» Антони Слонимского, несколько книг для детей, почтовые открытки из серии «Польская живопись», напечатанные по уцелевшим клише, были и другие книги. А потом власти Народной Польши начали топить частное предпринимательство, и фирму ликвидировали. Вот тогда бабушка обратилась к переводам, а мать стала писать.

В устроенной по-коммунальному квартире на Крупничей в очередной раз возрождался дом. На стены, вместо оригинальных картин, повесили репродукции. К бездарной мебели, полученной от Союза писателей из какой-то немецкой гостиницы, прибавилась пара бидермейеров, приобретенных в комиссионном магазине у сребристоволосой Зоси Крудовской. На полках с изданиями Мортковича, выкупавшимися в антиквариатах, встало любимое бабушкой кобальтовое стекло. Не легко было в неуютных комнатах воссоздавать атмосферу изысканного эстетства, столь характерную для внутреннего убранства довоенного времени. И, однако же, удавалось.

Старые и новые знакомые летели к этому дому, точно мухи на мед. Он был открыт для всех, и каждый, в зависимости от потребностей, получал искомое: кого выслушают и накормят, кого утешат и развеселят, а понадобится — деньгами снабдят. Люди, еще не пришедшие в себя от ужасов войны, но уже втянутые в безумие новой системы, именно тут, где проживали две одинокие женщины, ощущали себя в безопасности, здесь царило бескорыстное внимание, а главное — отстраненное отношение к действительности и всегда, по выражению бабки, беседа «на уровне» — без всяких жалоб.

Не знаю, откуда у них бралось на все это время. Обе много работали, при этом не пропускали театральные премьеры, выставки, музеи, кино. Читали новые издания и литературные журналы, вели живую светскую жизнь, устраивали скромные ужины для друзей. Регулярно бывали в парикмахерской, у маникюрши, портных — их посещение считалось настолько обязательным, что даже болезнь не освобождала от этого. Но что импонирует мне сегодня больше всего, вели огромную переписку с друзьями, которых все прибывало, но прежде всего — с рассеянной по всему миру родней. Дня не проходило без письма из Парижа, Нью-Йорка, Варшавы. И на них отправлялись подробные ответы из Кракова.

Поначалу письма были полны отчаянных воплей: Где Иоася? Где Павелек?  Бабка отвечала: Иоася нашлась! Гучо! Вместе с тобой скорбим по поводу утраты Рыся!  Маня Бейлин сообщала из Парижа, что Павелек жив. Он находится в военном госпитале Алессано в Италии, куда его направили поправлять здоровье. Мать информировала американских родственников об оккупационных судьбах варшавской родни: Каролю схватили, арестовали и несколько месяцев продержали в тюрьме. Ей чудом удалось бежать в первый день уничтожения гетто, когда всех вывозили в газовые камеры.

Как приятно звучит это многоголосие из-за границы! Марта Оснос — из Нью-Йорка: Плачем от счастья, что вы живы. Чем можем вам помочь? Все крепко целуют Иоасю. А сильней всех Роберт.

Бабушка — из Кракова: Марточка, дорогая моя! <…> Если можете нам помочь, то прежде всего — одеждой. У нас нет никаких теплых вещей, свитеров, шерстяного. Нужно нижнее белье, чулки, перчатки, шляпы и сумки… Обувь и теплые вещи для Иоаси — безусловно. PS. Иоася продолжает верить, что они с Робертом поженятся.

Маня Бейлин — из Парижа: Павелек посещает школу в Алессано. У мальчиков питание, как у английских офицеров, а кроме того, ежедневная плитка шоколада и 60 лир на мелкие расходы… В течение полугода они проходят целый класс, ведь до того, как его вывезли в Германию, у него было лишь свидетельство об окончании гимназии, а значит, к концу февраля у него будет уже свидетельство об окончании лицея.

Густав Быховский — из Нью-Йорка: Моничка славная и добрая. Если б не она, не пережил бы утраты Рыся.

Мать — из Кракова: Не знаю кого — Марту или Марылю — благодарить за костюм в серую клетку и за черную трикотажную кофточку… Все мне теперь идет, когда не вешу и пятидесяти кило.